"Молния в горах" А Айдамиров
-----------------------------------------------------------
                                    Абузар Айдамиров (1979)

               Молния в горах



                   Часть первая

                   НАЧАЛО БУРИ



                                КРЕСТЬЯНЕ ПОДНЯЛИСЬ
              НЕОСОЗНАННО, ПОТЕРЯВ ВСЯКОЕ
               ТЕРПЕНИЕ, НЕ ЖЕЛАЯ УМЕРЕТЬ
            БЕЗМОЛВНО И БЕЗ СОПРОТИВЛЕНИЯ.

                                              В. И. Ленин


                      ГЛАВА I

            ДВЕНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

                          Я чту поныне клятвы этой святость.
                          И пусть карает всемогущий Бог
                          Меня на этом свете и за фобом,
                          Коль эту клятву я дерзну забыть!

                                  Ш. Петефи. Первая клятва

                          1

Под Гати-юртом, у реки Аксай, раскинулось ровное квадратное
поле в десять урдов1. Даже старожилы села не помнят того
времени, когда место расчистили от леса и, предав огню
вырубку, разровняли площадь. Они утверждают, что это место
предки готовили для ежегодных спортивных состязаний и прочих
праздников, что такие мероприятия в прошлом устраивались
часто: и к началу весенней пахоты, и осенью, после уборки
урожая и пригона скота с горных пастбищ.

1 У р д - мера площади, равная приблизительно 0,30 га.

Но это было когда-то. Века огненной чертой многое перечеркнули
из памяти народа. В последние годы состязания здесь организуют
в редких случаях: когда в какой-либо семье после многих
дочерей рождается первый сын или когда после долгой разлуки
с родиной из Сибири или Турции возвращается домой уважаемый
в ауле мужчина.

Выгон скота на это поле строго запрещен. Траву скашивают,
когда она в самом соку и цвету: ранней весной и осенью.

Место назвали почему-то Огненной поляной. Когда и почему оно
так названо, никто не знает. Вернее, никто и не попытался
узнать. Дорожка вокруг поля вся утоптана конскими копытами.
Местами на поле в землю вбиты колья, поперек дороги сооружены
частые перекладины из длинных шестов. Встречаются и ямы
глубиной в аршин и шириной в два, а то три и четыре аршина.
А чуть поодаль от площади, шагов за сто до высокого берега
Аксая, сложена большая куча валежника - заготовка для костра.
И те перекладины-препятствия, и ямы, и костер, который
разведут вскоре, предназначены для состязаний.

Всадник на коне должен преодолеть сначала ямы, потом пройти
препятствия из перекладин, установленных одна выше другой,
промчаться сквозь пламя костра, добежать до высокого обрыва,
повисшего над Аксаем, не сбавляя хода, замереть в шаге от
крутого обрыва.

По обе стороны беговой дорожки тянутся тонкие прутья,
воткнутые в землю так, чтобы в промежуточной полосе свободно
могла скакать лошадь.

Поле аккуратно подготовлено для участников конных состязаний.
Но начало состязаний затягивали, ожидая еще кого-то, кто
займет место на возвышении в виде помоста из буковых досок,
вытесанных топором.

Стекавшиеся из окрестных аулов люди заполнили все поле. Далеко
разносятся пронзительные звуки зурны и равномерная дробь
бубна. Но вот люди: и всадники, и стоящие, и сидящие на
склонах - все застыли, как каменные изваяния, напрягая слух.
И, кажется, будто зурна и бубен звучат где-то в далекой
безлюдной степи.

Взгляды всех устремлены на канатоходца, который делает сложные
трюки на канате из конского волоса, протянутом между двумя
стойками из попарно скрещенных столбов. Это Ваха из знаменитой
семьи рода канатоходцев Дисто чеберлоевского аула Гуш-Корт.

Восемнадцатилетний Ваха, грудь, плечи и спина которого сплошь
увешаны трех- и четырехугольными разноцветными амулетами, с
гладко отшлифованным от долгого пользования длинным шестом в
руках, будто он ходит на твердой земле, спокойно разгуливает
по ворсистому черному канату. Потом он ставит ноги носками
вовнутрь и, привязав к ногам кинжалы, шествует то вперед, то
назад.

- Не знаю, как с кинжалами, но пройти по канату взад-вперед
и я бы смог, - сказал Юсуп, сын Васала, стоящему рядом с ним
Умару - сыну Али.

- Ты, который не может, стоя на одной ноге, даже вдеть другую
в штанину?

- Разговоры! - низким басом прикрикнул на них Булат.

Присев прямо посередке рогатины стоек и наклонившись,
канатоходец что-то сказал одному из озорничающих внизу
жухургов1. Оба жухурга побежали по кругу, громко выкрикивая:

- Пусть выйдет в круг мальчик десяти-одиннадцати лет и сядет
на плечи пелхо2!

1 Ж у х у р г - клоун, ряженый.
2 П е л х о - канатоходец, акробат.

- Есть среди вас храбрый мальчик, который не побоится на
плечах пелхо пройти по канату?

- Разреши мне, Умар, - попросил Магомед, сын Арзу, сидевший
на сером коне.

- Не надо, - коротко оборвал его тот.

- Вы только посмотрите, Хортин последышь лезет вперед! -
указал пальцем Усман в толпу.

- Отважный мальчик, выходи! - кричали жухурги.

- Получается, что я хуже какого-то Хортинского сморчка! -
надулся Магомед. - Этого заморыша, у которого кружится голова,
когда полезет на трехметровое тутовое дерево!

- Будь что будет, жми, Магомед! - взмахнул рукой Булат.

Магомед ловко спрыгнул с коня, юркнул в толпу, протиснулся
дальше, скользя под локтями собравшихся, словно рыбешка, и,
остановившись перед жухургами, посмотрел назад взглядом
победителя. Абди, сын Хорты, еще не был виден.

Канатоходец сел, свесив ноги по одну сторону каната, скользнул
по наклону вниз и, улыбаясь, хлопнул мальчика по плечу:

- Не испугался, джигит!

Задетый за живое, Магомед снисходительно рассмеялся.

- Садись мне на шею. И не хватайся. Сиди спокойно, как если
бы ты сидел на коне.

Он присел на корточки, посадил Магомеда себе на шею, поднялся
по наклонной части каната и, постояв мгновение на рогатине
подпорок, двинулся вперед. Дело это оказалось не таким уж
простым, как думал Магомед. Канат и так высоко протянут, да
еще сидеть на плечах канатоходца. И люди, которые смотрели
вверх с разинутыми ртами, отсюда виделись маленькими. Когда
канатоходец, отдалившись от подпорки, стал ритмично
подпрыгивать и приплясывать, у Магомеда вдруг закружилась
голова. Пальцы его невольно вцепились в плечи канатоходца, а
колени судорожно прижались к его шее.

- Нельзя, - послышался низкий, спокойный голос канатоходца.

Магомед закрыл глаза и расслабил руки и ноги.

- Открой глаза, девчонка! - доносились до него крики из гущи
толпы.

"Заметили!" - Магомед кусал себе губы. Затем широко открыл
глаза и посмотрел прямо перед собой. До передней рогатины
оставалось всего два шага. К несчастью Магомеда, канатоходец
вдруг двинулся в обратную сторону. Пропади все пропадом!
Магомед широко улыбнулся и скользнул по толпе гордым взглядом.

- Хейт, ай да Магомед!

- Настоящий орленок!

Спустившись под эти возгласы, Магомед встал ногами на твердую
землю и глубоко вздохнул. Колени от долгого напряжения там
наверху слабо дрожали. Боясь, что кто-нибудь заметит эту
дрожь, он бросился было прочь, но жухург поймал его, посадил
себе на плечо и пошел с ним по раздавшемуся кругу.

- Кто хочет увидеть смелого парня, смотрите на Магомеда, сына
Арзу! Сейчас пока он молодой сокол, а через год станет горным
орлом!

Обойдя круг, он дал мальчику гривенник и отпустил его.

- Ну, волчонок, чего же это ты глаза закрывал? - стали
подтрунивать над ним, как только он снова оказался в седле.

- Голова у меня закружилась...

- Эх ты, девчонка!

- И с такой душонкой ты лез поперед Хортиного Абди!

- Смотрите, смотрите! - воскликнул вдруг Усман.

- Что случилось?

- На канат!

На канате стояла с тонким шестом в руках девочка лет
двенадцати-тринадцати. Сердце маленького Магомеда почему-то
забилось так, будто хотело выскочить из груди. Его нежные губы
застыли полураскрытые, а глаза не хотели упустить ни единого
движения девочки. Они ласкали вьющиеся по ее спине две
длинненькие черные косички, разрумянившиеся на чистом весеннем
воздухе ее алые щечки, взметнувшиеся над черными очами,
подобно распластанным крылышкам, тонкие брови. Его потянуло
какой-то неведомой до того силой к этим губкам, белой девичьей
шейке; нетерпимо захотелось ощутить под рукой мягкие волосы,
ниспадающие по ее спине; заглянуть в черные глаза, как в
глубокий, загадочный родник...

Стоящие рядом старшие, поражаясь смелости и ловкости девочки,
издавали тихие возгласы восхищения, посвистывали, глубоко
вздыхали. Он был пленен этой маленькой девочкой.

Ропот, всколыхнувшийся на одной стороне поляны, словно волна,
прокатился по всей толпе.

- Едут!

- Едут!

Взгляды всех устремились к дороге, спускающейся из аула вниз
и ведущей через рощицу к поляне. Оттуда показалась небольшая
группа всадников.

- А который из них князь Авалу?

- Вон тот, что на гнедом коне, в красивой папахе.

- А рядом с ним?

- Ойшина сука - Чомак!

- А тот молодой, который едет за ним?

- Беноевский Элби, сын Мовсара.

- Ну а другой, белобородый?

- Это ножайюртовский юртда1 Шахбулат.

1 Юртда - старшина аула, назначенный властями. Буквально:
"отец аула".

- Что же это Хоту, сын Момы, так пыжится?

- Вот пестрая компания!

- Сошлись, как разнородная мука в суме нищего!

Расступившиеся в знак уважения к гостям люди предоставили им
место, удобное для созерцания зрелищ.

Шум и суета, взволновавшие на минуту толпу, поутихли. Внимание
людей вновь приковала к себе маленькая девочка на канате.

Царское правительство управляло народами, населяющими
Российскую империю, исходя из их характера, нравов, обычаев,
традиций, в зависимости от того, насколько тот или иной народ
опасен или безопасен для него.

По возможности оно старалось не ставить во главе управления
Кавказа кавказца, а во главе местных народов - их
представителей.

Россия была "тюрьмой народов", в которой для каждого народа
была отведена отдельная камера. И не одинаков был надзор за
ними. Надзирали узников исходя из того, какое преступление они
совершили, насколько они послушны, надежны. Иные камеры не
запирали на замок, к ним не приставляли охрану или
надзирателя. Другим приставляли одного общего надзирателя. А
на двери, отведенной для чеченских узников, висело несколько
замков и вдобавок еще несколько засов, имелась постоянная
бдительная охрана. Чеченцы считались самыми непослушными,
непокорными, мятежными, преступниками-рецидивистами. У них
издавна существовал своеобразный военно-демократический
общественный строй, отсутствовало сословное деление, не
признавалась власть отдельных людей или сословий. Защищая эту
свою дикую свободу, чеченцы дольше всех оказали колонизаторам
яростное, отчаянное сопротивление. Не думают они покоряться
и ныне.

Царское правительство бесчеловечными, зверскими методами
подавляет его сопротивление военно-колониальной политике, его
борьбу за свободу и человеческие права, используя при этом
представителей других народов Кавказа и даже самих чеченцев.

Сжигаются, уничтожаются аулы, посевы, сады, леса, скот.
Чеченский народ изгоняется из родных мест, выселяется в
Сибирь, в том числе женщины, дети, старики.

Этой системой правительство разъединяло народы Кавказа,
вбивало клин между ними, порождало и разжигало межнациональную
вражду, препятствовало объединению разных народов в борьбе
против их общего врага - царизма.

И сегодня начальниками округов, командирами отрядов,
приставами были выходцы нескольких народов Кавказа.

Одним из них был начальник Веденского округа, полковник князь
Авалов Семен Иванович.

Неизвестно, то ли в силу братских отношений и многовековой
дружбы между почти единокровными грузинами и чеченцами, то ли
в силу своей дипломатии, но за короткое время своего
пребывания на должности начальника округа он завоевал доверие
жителей и установил здесь мир и спокойствие. Авалов не
прибегал к силе и угрозам, говорил с населением мягко, с
присущим грузинам красноречием. Его слово не ставили под
сомнение, для чеченцев оно было словом горца.

Князь часто ездил в аулы, и во всех аулах у него были кунаки.
Он старался быть ближе к народу, чтобы войти ему в доверие,
узнать его тайные помыслы. Его благородство, смелость,
храбрость и красноречие как-то притупляли бдительность жителей
округа.

                       * * *

Немаловажная причина привела князя Авалова во главе пышной
свиты в Гати-юрт. Ныне сбывались давнишние мечты графа
генерал-лейтенанта Лорис-Меликова, бывшего начальника Терской
области. Еще в 1864 году у него возник план сформировать из
самых непокорных чеченцев хотя бы один полк и использовать его
в усмирении народных выступлений внутри страны. Тогда этого
не получилось. Теперь же условия благоприятствовали.
Кавказскому командованию удалось сформировать воинские части
из горцев и объединить их в один конно-иррегулярный корпус.
Только вот с чеченцами это дело, как всегда, не удавалось
привести к желанному концу.

Властям пришлось изрядно потрудиться, сколачивая Чеченский
полк. Вначале казалось, что добровольцев окажется больше, чем
требуется. Ведь в милицию они шли охотно. Там служба была
нетрудной, несение караула на местных кордонах, охрана
почтовых дорог, да эскортирование начальства - вот и все. И
не отдаляясь от своих аулов и семей. В свободное время можно
было присматривать за своим хозяйством. В месяц получали
десять-пятнадцать рублей жалованья, да еще деньги на питание
и фураж. Все это до копейки оставалось в семье. Для нищего
чеченца эти деньги представляли собой целое состояние. Поэтому
в милицию шли охотно, со своими лошадьми и оружием. Достаточно
было для этого иметь даже жалкую клячу, лишь бы была на
четырех ногах. При формировании нынешнего полка тоже нашлось
много добровольцев. Даже и на несколько полков. Почти все -
бедняки, не имевшие дома ни коровы, ни старой козы, в рваных
черкесках и обуви из сыромятной кожи. Видимо, они считали, что
лучше добывать для семьи хотя бы солдатские харчи, чем
бездействовать в неприглядной нищете. Однако, узнав, что и
лошадь, и обмундирование, и оружие должны быть свои, все
повернули назад, смеясь над начальством и понося его на чем
свет стоит. Если бы у них дома были деньги на коня, оружие да
обмундирование, какой дурак стал бы вступать в царское войско?
Да еще отправляться неизвестно куда за тридевять земель, вдали
от родных мест! Да не столь добрый для них отец этот царь,
чтоб так стараться за него. Ведь он же довел их до нищеты:
разорил их долголетней войной, отобрал у них лучшие земли, да
загнал в дремучие леса и горные ущелья. Вдобавок со своими
налогами да штрафами сдирает с них три шкуры. Да еще плюет им
в лицо, оглашая матерщиной эти горы и ущелья. И бедняки,
узнав, что, вступая в полк, они тем самым оказывают услугу
богачам, назло последним шли на попятную.

А власть твердила свое, вызывая в Ведено, Грозный, Буру-Кала
аульных старшин, кадиев, мулл и купцов: ведь формирование
осетинской, ингушской, кабардинской, черкесской и других сотен
шло успешно. О чем же, дескать, думаете вы? Стыдили: неужели
вы не преданы царю или уступаете соседям в мужестве, или у
вашего народа извелись настоящие мужчины? В начале говорили
мягко, затем укоризненно и наконец перешли к прямым угрозам.

Когда вызвали в четвертый раз, богачам пришлось отдать в полк
своих сыновей. Иные уговорили вступить в полк своих обнищавших
родственников, попавших к ним в кабалу. Снабдили последних
конями, оружием и обмундированием. Нынешние гулянья и
состязанья были организованы в честь этих героев, чтобы в
будущем воодушевить других, дабы они последовали их примеру.
Такую же цель преследовал и князь Авалов, объезжая аулы,
округа вместе со своей пестрой свитой.


Как только начальство поднялось на помост, музыка и дробь
бубна, сопровождавшие танец канатоходца, замолкли. Жухург,
собирающий деньги для канатоходца, в последний раз обежал
круг.

Булат и Кайсар, стоящие неподалеку от помоста, с беспокойством
смотрели на дорогу, которая спускалась по восточному склону
к Аксаю.

- Что-то не показывается он, - сокрушенно повел головой
Кайсар, - а состязания вот-вот начнутся.

- Может стряслась какая беда?

- Не похоже. Вчера они все были живы-здоровы. А бог его знает!
Ведь беда бежит за нашими пятами. Все может быть.

- А если он не придет, что нам тогда делать? - спросил
приунывший Булат.

Кайсар сдвинул вверх папаху и почесал темя.

- Будет худо. Без Алибека и его коня нам некого выставить в
претенденты на приз по прыжкам через перекладины, костер и по
удержанию коня у обрыва.

- Ямы-то и перекладины моему Серому под силу, - Булат нежно
погладил гриву своего коня. - И у обрыва тоже как-нибудь можно
остановить. Но вот через костер, хоть убей, не захочет
прыгнуть.

- Едет, едет! - закричал Умар, который находился на коне на
возвышенном месте.

Все мигом повернулись на восток. По узкой дороге в долину
Аксая спускались два всадника.

- Может не они? - внимательно всмотрелся в них Булат, приложив
ко лбу руку козырьком.

- Этот серый конь точно его.

- Да и другой, вороной конь, его брата Ала-Магомеда.

- Ох, слава богу, услышал нашу молитву! - глубоко вздохнул
Булат.

Булат не так уж и беспокоился по поводу состязаний. Конечно,
друзья не прочь были взять призы, но главное все-таки крылось
в другом. После завершения игр Алибек должен был встретиться
с Берсой. Устроить эту встречу было поручено Булату, и он
боялся, что не справится с заданием. Когда показались двое
всадников, с сухощавого лица Булата слетело облачко тревоги,
и оно просветлело. Он вытер рукавом пот со лба, слишком рано
покрывшегося морщинами, и легонько провел рукой по черным
густым усам.

- Эй, люди, слушайте! - раздался в воздухе визгливый голос
Хорты.

- Слушайте!

- Слушайте!

Люди, передавая из уст в уста, распространили призыв во все
концы. Не прошло и минуты, как на площади воцарилась тишина,
если не брать во внимание фырканье лошадей, да редкий кашель
или чихание людей.

Хорта самодовольно окинул народ взглядом красных глаз из-под
белесых бровей, пригладил усы и пропустил рыжую бороду через
сжатые в кулак пальцы. Вот уже тринадцатый год, как он был
бессменным юртда в Гати-юрте. Стал им после Исы. Он привык к
своим обязанностям и к начальству.

Хорта легонько закашлялся.

- Сегодня в нашем ауле большой, очень большой праздник. Этот
день долго сохранится в памяти наших потомков, они с гордостью
будут говорить о нем. Ибо самые отважные джигиты из нашего
аула уходят служить в эскери1 всеми нами любимого и
высокочтимого царя. В честь царя, его брата, могущественного
сардара, находящегося в Типлисе... а...

1 Э с к а р - армия, войско.

- Михаила...- подсказал Хорте стоящий поблизости Чомак.

- ...Микаила и инарлы из Буру-Кала, начанника нашего укурга
князя Авалу, как дань уважения к уходящим сегодня в храбрые
войска царя нашим молодцам, мы организовали сегодняшний
праздник. С разрешения наших гостей и благословенья Божьего
мы начинаем состязания. Главные состязания будут заключаться
в скачках. Девять кругов по поляне. Примчавшемуся первым
скакуну приз - убранное серебром седло. Второму - украшенная
серебром нагайка. Коню, что преодолеет все препятствия и
остановится в двух аршинах от обрыва, полное конское
снаряжение, черкеску и башлык. Всаднику, показавшему свое
удальство на коне, - атласный бешмет. Тому, кто проявит
искусство владения оружием, - то самое оружие, с которым он
проявил искусство. Кого вы выберете в судьи?

- Акту, сына Тевзби!

- Князя Авалу!

- Ахмеда, сына Акбулата!

Хорта поднял обе руки:

- Добро. Победителей будут определять избранные вами люди.
Теперь, люди, освободите майдан. Коней, участвующих в скачках,
отведите к старту.

В несколько минут поляна стала похожей на разоренный
муравейник. Но вскоре собравшийся люд успокоился,
рассредоточившись по краям поляны. Выехавший навстречу Алибеку
Кайсар вернулся с обоими братьями. Они поздоровались с
друзьями, затем вступили к обсуждению дела, не тратя времени
на обычный длинный горский этикет.

- Ну, что будем делать? - спросил Алибек своего друга Кайсара.

- Самое трудное остается за тобой и твоим Серым.

- Проскочить огонь и осадить коня у обрыва?

- Да. Для скачки мы подготовили коня Маккала. Булат будет
состязаться оружием, я - на коне.

- Хорошо. Тогда трогайте.

Как только Акта выстрелил из пистолета, Магомед, напряженно
следивший за высокими гостями на помосте, потянул поводья,
поднял своего вороного Леча1 на задние ноги, ударом плетки
заставил сделать прыжок и пустил его вперед. Но кони
нескольких более прытких или менее терпеливых, чем Магомед,
взяли разгон раньше.

1 Л е ч а - сокол. Здесь: прозвище коня.

Магомед не придавал значения лидерству на первых кругах. Булат
с друзьями наставляли его, чтобы вначале скачки он уберег силы
коня, но чтобы на последних кругах гнал во всю мочь. Ему,
однако, не нравилось, что впереди него скачут четверо
всадников. Конечно, так или иначе, он оставит их позади, но
чтобы этот Хортин ублюдок Абди примчался к финишу не то что
впереди, но даже лишь на один шаг позади него, - нет, этого
он не может допустить. Они ведь ненавидят друг друга. В
драке-то Магомед всегда может раскрасить ему рожу, да и в
любом ином единоборстве Абди ему не соперник. Сын юртда всегда
злит его своим хвастовством о принадлежащих им магазине,
лошадях, богатствах. Если Абди сегодня удастся победить, то
его бахвальству не будет конца и края. Вон как часто он
бросает взгляды назад, скаля свои мышиные зубы. Но не бывать
тому, о чем он мечтает!

Магомед ударил в живот коня голыми пятками. Снова и снова.
Бить плеткой было нельзя. Стегнул раз - и хватит. Нельзя
приучать.

- Гони! Гони!

- Войт1!

1 В о й т - восклицание.

- Не жалей!

- Наддай, восьмой круг пошел!

Восьмой круг! Нет, мешкать нельзя. Магомед участил удары
пятками. Встречный ветер не давал открыть глаза. И штаны
намокли от конского пота. Еще лошадь осталась позади. Наконец,
до него долетели крики Булата и его друзей.

- Гони, Магомед!

- Бей плеткой!

- Идет последний круг!

Теперь голова его коня поравнялась с крупом мчавшегося
впереди. Не много требовалось сократить расстояния, чтобы они
оказались на одном уровне. Взгляды Абди были уже не такими
торжественными, как раньше. Он искусал в кровь губы своими
мелкими клычками. В глазах горел злой огонь.

Воздух наполнился сплошным гудением от криков обступивших
площадь людей.

- Бей плеткой, Магомед!

- Жги, Абди!

Абди беспощадно стегал своего коня. Но Магомед щадил своего.
Он ведь хорошо знал его. Маккал выбрал его из хороших кровей
и привел еще жеребенком, и Магомед с тех пор не расставался
с ним.

На середине девятого круга он огрел плеткой бок коня. Леча,
уже поравнявшийся с соперником, словно обожженный, сделал
сильный рывок и вышел вперед на целый корпус. Нет, это он
сделал не от боли, а от обиды, от возмущения против жестокости
маленького хозяина. Эта последняя минута Магомеду почему-то
показалась дольше года. И финишная черта словно находилась за
семью горами. Когда до нее оставалось несколько шагов,
учащенно бьющемуся сердцу грудь стала тесной.

- Наяривай, Магомед!

- Не расслабляйся, Абди!

- Войт! Войт!

Когда передние ноги Лечи пересекли черту, Магомед оглянулся.
Его и Абди разделяло расстояние в три шага. Не останавливаясь,
Магомед проскакал еще полкруга, подъехал к помосту и, натянув
поводья, поднял коня на дыбы. Гул радостных возгласов накрыл
площадь.


                             2

Подъехавший вскачь Усман ссадил Магомеда и, накрыв спину коня
войлочной попоной, взял его под уздцы и перевел на легкий
аллюр.

- Ай да волк1! Кажется, в какой-то миг ты здорово растерялся,
- спросил Магомеда Булат.

1 Волк является у чеченцев символом смелости и храбрости.

- Вовсе нет.

- Нет, он не растерялся, а просто перетрухнул перед Хортиным
Абди, - бросил Умар.

Магомед косо посмотрел на двоюродного брата:

- Сопляк твой Абди!

- Всадник неплох, - заступился за мальчика Алибек. - Не
растерялся. Хороший парень. Весь в отца.

Пока они разговаривали, Акбулатов Ахмед объявил новые конные
состязания.

- Надо сначала перескочить через три перекладины и три ямы,
затем промчаться сквозь пламя и у самого обрыва остановить
мчащегося во весь опор коня, - объявил он состязающимся. -
Тот, кто потерпит неудачу на каком-либо одном препятствии,
отъезжает в сторону. Если до обрыва доскачут несколько
всадников, то победителем будет тот, кто окажется к обрыву
ближе остальных. Участвующие в состязании пусть становятся у
старта. Когда костер разгорится поярче, я выстрелю из
пистолета. Мы с Актой, с вашего позволения, едем к обрыву.

Для участия в этом самом сложном и опасном состязании нашлось
всего лишь с десяток человек.

- Начнем первыми или выступим последними? - спросил Алибек
Кайсара.

- А ты что скажешь, Булат?

- Что, если посмотрим сначала на других?

- Не будем спешить, - решил самый старший из них, брат Алибека
Ала-Магомед. - Говорят, быстрая река до моря не дошла. Не
хорошо лезть на рожон. А так и чужую ошибку заметим, и себя
от нее предостережем.

Люди теперь не кричали, как это было при скоростных скачках.
Они даже переговаривались шепотом, боясь сбить с темпа
какого-либо коня. И все же к обрыву доскакали всего лишь два
коня.

Два сбились при прыжках через ямы, а один не смог преодолеть
перекладину. Шесть коней перемахнули через пламя, но лишь два
скакуна проскочили сквозь него.

- Конь беноевца Солтамурада остановился в трех аршинах от
обрыва, - выкрикнул Ахмед, сын Акбулата, - конь Хорты из
Гати-юрта остановился в трех с половиной аршинах! Есть еще
желающие оспаривать победу?

Еле заметным движением тронув повод, Алибек красивой иноходью
пустил коня к краю площади. В нем уже не было ничего, что
напоминало бы того смуглого, дерзкого мальчугана, двенадцать
лет тому назад проводившего друга Кори в Турцию. Теперь на
сером коне ехал двадцатишестилетний молодой человек среднего
роста, плотный, крепкий. Круглое лицо располагало к себе
выражением благообразности. На щеках, чуть повыше коротко
остриженной черной бородки, играл здоровый румянец. Когда его
черные глаза, глядевшие из-под каракулевой коричневой папахи,
надвинутой на широкий лоб, останавливались на знакомом лице,
он едва заметно наклонял голову и, не разжимая губ, улыбался.
Он выделялся среди собравшихся людей и одеждой, и оружием. На
нем была черкеска из грубого сукна. Из-под нее выглядывал алый
сатиновый бешмет. Обут он был в мягкие ичиги.

Когда выехал вперед Алибек, над площадью пронесся глухой
ропот.

- Кто это?

- Ты что не знаешь его? Это Алибек-хаджи, сын Олдама из
Симсира.

- Тот самый, о котором в Нохчмахке1 так много говорят? Тот
самый улем2?

- Да, он самый.

- Когда же он успел стать таким знаменитым муллой?

- Превзошел по учености всех мулл нашего края, он, говорят,
пригласил к себе в учителя самого высокочтимого муллу из
Дагестана.

- Вот-вот! Готов поклясться на девяти Коранах, что
приглашенный им мулла не умеет правильно прочесть бисмила3.

1 Н о х ч м а х к а - Ичкерия, восточная горная часть Чечни.
2 У л ем - ученый, богослов.
3 Б и с м и л л а - первый аят Корана. Мусульмане все начинают
с "Бисмилла".

- Говорят, что он хаджи?

- Не то что говорят, он хаджи и есть.

- Такой молодой?

- И Ала-Магомед, что старше его, и младший Алимхан - все трое
хаджи.

- Почему же он без чалмы?

- Не знаю, почему-то не носит.

- И у другого брата тоже нет чалмы.

Дойдя до края площади, конь Алибека, почуявший для чего его
привели сюда, стал проявлять признаки беспокойства, вертя
длинной, тонкой, белой шеей, бил копытом об землю. Успокоив
его легким похлопыванием по шее, Алибек поправил на поясе
саблю, ружье за спиной, разгладил рукой черные усы и, стиснув
коню бока пятками, пустил его вперед во весь опор.

- Машалла1! Чтоб никто тебя не сглазил!

1 М а ш а л л а (араб.) - восклицание при крайнем восхищении,
дословно "чтоб не сглазить".

- Оппа! Оппа!

- Словно парит в воздухе!

- И копыта будто не касаются земли!

- Оппа!

- Всадник точно с конем слился!

- Оппа! Последняя перекладина!

- Оппа! Настоящий сокол!

- Белый сокол!

Друзья стояли, вслушиваясь в приглушенный говор вокруг, и не
сводили глаз с Алибека. Удача в сегодняшних состязаниях
представлялась им как знамение будущей победы в задуманном ими
деле. Пулей пронесясь сквозь пламя и влетев на обрыв
сорокааршинной высоты, конь встал у самого края на задние ноги
и замер над пропастью, даже у Кайсара и Ала-Магомеда, которые
не впервые видели опасные самоиспытания Алибека и его коня,
душа ушла в пятки. Если конь потеряет баланс хотя бы на
волосинку, то он вместе со всадником рухнет вниз со страшной
высоты. Но Алибек был спокоен. В таком положении он оставался
больше минуты, пока по просьбе Ахмеда и Акты ему не велели
отъехать назад, он круто на задних ногах развернул коня и, в
обратном порядке вновь одолев все препятствия до старта,
направился к друзьям. Собравшийся на площади люд, восторженно
крича, заколыхался, словно разбушевавшееся море.

Среди тех, кто стоял неподалеку от Булата и его друзей,
завязались споры.

- Клянусь всеми Коранами, читанными в Мекке и Медине, этот
человек наделен таинством святых!

- На хорошем коне и я смог бы.

- Попробуй тогда на коне Алибека.

- Куда ему, свалится в первую попавшуюся яму!

- Или обожжет штанину в костре!

- Наверное, при нем есть талисман, привезенный из святой
Мекки. Или в талисмане, что висит на лбу его коня, заключена
большая сила.

- Чушь! Просто смелый, храбрый наездник обучил своего коня и
сделал его таким же, как сам.

- Смотри, смотри! Князь Авалу ему рукой машет!

И вправду, пораженный отвагой всадника, князь Авалов махал
рукой, поздравлял Алибека.

- Это настоящий наездник! - говорил он находившемуся рядом
Чомаку. - Во многих местах, среди многих горских народов
приходилось мне бывать на состязаниях, но видеть такого коня
не доводилось. Откуда он сам?

- Из Симы... Симсира. К юго-востоку от Зандака.

- Слушай, Чомак, я бы отдал за этого коня все свои владения
в Грузии. Иди, поторгуйся с ним.

Чомак покачал головой:

- Нет, не продаст.

- И втридорога?

- Даже если предложить столько золота, сколько вместит долина
Аксая.

- Но неужели он такой богатый?

- Не беден. Но он же горец. А как знаешь, горец ни за что не
продаст ни доброго коня, ни хорошего оружия.

- Жаль, очень жаль, - расстроился Авалов.

Кайсар и Булат, сидя на конях, обняли подъехавшего к ним
друга, который одержал победу в самом сложном, опасном и
трудном поединке. Молодой Умар и его сверстники смотрели на
него полными восторга глазами. Ала-Магомед хранил молчание,
будто все увиденное было ему безразлично. Но то, что он всюду
неотлучно сопровождал своего младшего брата, говорило о его
горячей любви к нему, о его гордости за храбрость, ум и знания
Алибека. У еще не очень старого Олдама их шестеро сыновей:
Ала-Магомед, Алибек, Арпхан, Султи и Зелимхан. Последнему еще
нет и пятнадцати лет. Султи в этом году получил право носить
оружие и за руку здороваться со старшими. Олдам совершил с
тремя старшими сыновьями хадж в Мекку и возвратился домой
прошлой осенью. Смелый, отважный Алибек являлся гордостью не
только семьи и родного аула, но и для всего зандаковского
тейпа. Поэтому, когда он выезжал куда-нибудь, его сопровождал
старший брат.

Состязания продолжались. Празднично разодетые джигиты носились
по широкой поляне. На конях, мчавшихся с быстротой летящих
птиц, они показывали ловкость и сноровку. Вон беноевец,
держась одной рукой за луку седла, спрыгивает то по одну, то
по другую сторону, затем вновь и вновь вскакивает в седло.
Несущийся вслед за ним центороевец, разгорячив плеткой коня,
выпустил поводья и скачет, стоя во весь рост на седле,
попеременно становясь то на одну, то на другую ногу. На
белоногом с белым пятном на лбу Кайсаровом коне не видно
всадника. Несведущему может даже показаться, что конь скачет
сам по себе. Но Кайсар, не вытаскивая ноги из стремян, то
повисает поочередно с левой и правой стороны, то
распластывается в длину по бокам лошади, исчезая из виду.
Пустив коня в бешеный галоп, всадник хватает с земли
разбросанные там и сям безголовые и безногие козьи туши.
Трудно поднимать с земли на всем скаку натертые до блеска
серебряные рубли. Но еще труднее попасть из пистолета в
серебряную монету. Кайсар поднял их три. А Булат трижды
попадает прямо в середину монеты. Иные, стреляя из ружей,
отправляют обратно вверх подброшенные и падающие гривенники.
Другие карабкаются на шест, который не только гладко обтесан,
но еще и смазан жиром. На самой макушке шеста на гвоздь
повешен кинжал - изделие лучших мастеров из аула Дарго. И
последнее состязание - срезание саблей прутьев. В руках
всадников молнией сверкают сабли. Рассекая посередине, они
валят на землю тонкие прутья, слабо воткнутые в землю в два
ряда. После каждого захода дети устанавливают новые прутья.

А в центре круга кружится сплошное облако пыли, взлетают комья
земли из-под конских копыт. Победителей приветствуют громкими
криками и выстрелами. Спорные моменты внимательно разбирают
Ахмед и Акта. Даже князь Авалов на некоторое время забыл о
том, что он высокочтимый начальник округа. Махая форменной
фуражкой, он вместе со всеми кричит и радуется.

Когда состязания и игры закончились, все, как по команде,
направляются к помосту, хотя никто им этого не предлагал.
Коротко посовещавшись, судьи называют имена победителей.

- В скачках по кругу в трудной борьбе одержал победу скакун
Алибека - сына Олдама из Симсира! В ловкости и сноровке на
конях лучшими признаны гатиюртовцы Кайсар, сын Аюба, и Булат,
сын Данчи, а также центороевец Ахмед, сын Гары. Названные
джигиты пусть забирают призы.

Воздух вновь оглушился гулом криков и ружейных выстрелов в
честь победителей. Когда взволнованный до предела люд немного
угомонился, Хорта поднял руку:

- Слушайте, люди! Теперь будет говорить князь Авалу!

Грузинский князь, на некоторое время духовно слившийся с
толпою, снова преобразился в начальника округа полковника
Авалова. Надев фуражку с кокардой, с белым верхом и черным
козырьком, он провел рукой по усам и слегка закашлялся. Вмиг
угас горевший в его черных глазах огонь азарта. И нос его с
горбинкой стал похож на орлиный клюв. Поводя украшенной
крестом и медалью грудью, он долго говорил на ломаном русском
языке.

- Чеченцы! Велико и могущественно Российское государство.
Многие народы его, когда-то измученные, придавленные
кровопролитными, междоусобными войнами и войнами с внешними
врагами, не знавшие мирной жизни народы Кавказа, сегодня живут
по-братски, счастливо, под могущественным крылом его
императорского величества - русского царя. Свидетельством
тому является то, что, когда в Россию вторгаются иноземные
полчища, сыны разных народов встают на защиту нашего царя и
России. Враги нашего отечества снова точат зубы. Только наше
единство, общая сила может защищать нашу общую отчизну.
Поэтому все народы Кавказа в помощь русским победоносным
войскам дают своих сыновей. Грузины, армяне, азербайджанцы,
осетины, кабардинцы, черкесы, дагестанцы, ингуши и все
остальные. Они не впервые доказывают свою верноподданность.
Ваши соотечественники также много раз проявили ратную доблесть
и отвагу в боях с врагами отчизны, особенно в последней войне
нашей против турок, англичан и французов. Его величество
император не оставил без внимания их верноподданность, их
ратные подвиги, пролитую ими кровь. Участники той войны
вернулись с многочисленными орденами и карманами, полными
денег. Правительство и теперь оказывает им высокую почесть.
В этом году чеченцам, из-за своих диких нравов долгое время
пребывавшим в положении пасынков, его императорское величество
вновь оказало доверие. Но люди не хотят понять, какую милость
им оказывает царь. Не хотят пожать великодушно протянутую
им руку. Среди чеченцев, издревле славившихся как доблестные
воины-витязи, ныне нам не удается набрать и тысячи человек,
желающих вступить в славное войско Российское. Куда же
девались прославленная в горах Кавказа ваша отвага, смелость
и храбрость? А может, вы разучились держать оружие? Куда там!
Некоторые ссылаются на то, что у них нет коней, что они бедны.
Враки! Сколько сотен лошадей здесь! Сколько здесь доблестных
джигитов! Просто не можете расстаться со своими бунтарскими
привычками. Словно поклялись сделать все наоборот, все только
назло. Слава богу, сохранившему среди вас горстку мужчин,
способных защищать честь вашего народа! Они верны Богу и
царю. Они отдают своих сыновей в руки его величества...

Слегка пригладив усы, Авалов окинул толпу испытывающим
взглядом.

- Позвольте мне от имени его императорского величества
поздравить... - Авалов заглянул в бумажку, которую держал в
руке, - ...собирающихся вступить в ряды победоносных русских
войск Хортаева Асхаба, Товсолтанова Хуси, Бораханова Саида,
Сатуева Солтахана и выразить благодарность их родителям,
вырастившим своих сыновей верными царю и отечеству.
Счастливого пути вам, храбрые джигиты! Доброго пути вам,
храбрые джигиты! Да сопутствует вам удача, чтобы своими
боевыми подвигами вы могли приумножить славу своего народа!

Площадь вновь огласилась рукоплесканиями.

Вперед вышел поручик Чомак Ойшиев. Не у пустой кормушки
вскормил царь своего верного слугу. Повисшие красные щеки,
густые рыжие брови, остановившийся жестокий взгляд
покрасневших глаз, сморщенная переносица, повисшая, как у
старой клячи, нижняя губа, двойной подбородок, зажатая в
стоячий воротник зеленого атласного бешмета толстая шея. И
глотка неплохо звучит. Громко, как в пустой мечети.

Чомак, часто бросая взгляд на князя, самодовольно и долго
переводил его речь, а люди бросали реплики.

- Очень счастливо живем!

- Как бы не сглазили нас!

- Эх, да остаться нам без этого царского крыла!

Кайсару давно уже надоели эти речи. И конь его, словно зная,
что у хозяина на душе, не мог устоять на месте.

- Уйдем отсюда, Алибек? - хлопнул друга по плечу Кайсар.

- Неудобно. Как-никак, большой начальник говорит.

- Неужели нам стоять и слушать до конца эту болтовню?

- Лучше подождем. Они опять что-то собираются делать.

Товсолта подходит к помосту.

Товсолта-хаджи, одетый сегодня в зеленую сутану, с белоснежной
чалмой, обернутой вокруг высокой каракулевой папахи, с
тисненным серебром кинжалом на поясе, очень нарядный,
медленным шагом прошелся, стал перед помостом. За последние
двенадцать лет он почти не изменился, разве что чуть-чуть
согнулась ровная прежде спина. Да и плечи несколько пообвисли.
Седину свою он тщательно скрывал. Голову он брил начисто, а
усы и бороду красил красным хноем.

Рядом с Товсолтой встали его сын Хуси, Хортаев Асхаб,
Бораханов Саид и Сатуев Солтахан. Первые трое были одеты
изысканно: в черкесках и бешметах одного фасона, в черных
папахах. Сверкало на солнце подвешенное и пристегнутое на
поясах дорогое оружие. Снаряжение их коней было украшено
серебром. Обмундирование Солтахана, по сравнению с ними, было
довольно убогим.

Люди, которым не терпелось узнать, что у Товсолты-хаджи на
душе, выжидающе притихли.

- Дорогой гость наш, уважаемый наш начальник князь Авалу, -
раздался в тишине мелодичный, густой голос Товсолта-хаджи, -
этот сегодняшний день наш аул никогда не забудет. Несмотря на
нашу бедность, наше убожество, ты удостоил нас чести своим
посещением. Спасибо, и да воздаст тебе за это Аллах, да
продлит он твои годы! Если бы внять желанию некоторых из нас,
сегодня в храбрые войска царя отправлялось бы не только четыре
человека. Мы бы довели это число до ста. Если не так, как
хочется, то как можется, - гласит наша поговорка. Так что, мы
сделали то, что могли. Вот этих наших детей мы передаем,
прежде всего, в руки Бога и, во-вторых, в твои руки. Для нас
является большим успокоением то, что они едут в эскари вместе
с Хотой, сыном Момы, - человеком отважным и умным. Таким он
показал себя, сражаясь с врагами нашего царя. А вы, сыновья
мои, - обернулся Товсолта-хаджи к четырем стоящим за ним
ополченцам, - не ударьте лицом в грязь. Покажите свою
преданность нашему славному отцу, великому царю нашему. Если
начальство прикажет прыгнуть в синее пламя, - прыгайте, не
моргнув глазом. Прошу вас, не возвращайтесь назад с позором,
с клеймом трусости... Гатиюртовцы остаются уверенными, что вы
с честью выполните свой долг перед царем и отечеством. Да
возвратит вас всемогущий Аллах с победой живыми-здоровыми к
вашим семьям!

После нескольких благодарственных слов Авалова, Хоту Мамаев,
спустившись с помоста, начиная от Товсолта-хаджи, поблагодарил
его и четырех добровольцев, пожимая каждому руку, вознес хвалу
отцам молодых воинов.

Через несколько минут гости отправились вместе с Хортой в аул.

А люди разошлись по своим домам, судача о событиях дня.


                      ГЛАВА II

                       БЕРСА

                             Нет, лучше с бурей силы мерить,
                             Последний миг борьбе отдать,
                             Чем выбраться на тихий берег
                             И раны с горестью считать.

                                                А. Мицкевич

Отправив в аул радующихся завоеванными призами Магомеда,
Умара, Усмана и Ала-Магомеда, выбрав безлюдную дорогу, Кайсар
и Булат с Алибеком отправились в гору.

Булат подарил Магомеду свой приз - кинжал с рукояткой из белой
слоновой кости и тисненный серебром пистолет. Радости мальчика
не было предела. Теперь у него все, что надо: посеребренное
чеченское седло, такая же уздечка, да еще чрезмерно красивый,
как куколка, пистолет. Вскоре улетучилось мимолетное счастье.
В глубине сердца проснулось притаившееся там горе. Как часто
это случалось, он вспомнил своего дядю Али. Прошлой осенью
арестовали и отправили в Сибирь его и заменявшего Магомеду
отца Маккала. Многого не понимал юный Магомед, но думы о
судьбах дяди и друге отца проникли по невидимым нитям в его
сердце и не расставались с ним. Даже сегодняшний праздничный
день померк в его глазах, когда он увидел на помосте
разжиревших офицеров со сверкающими под лучами солнца золотом
и серебром на плечах и груди. Это они - виновники того, что
до его рождения отец Арзу вынужден был уехать далеко, в чужую
страну, и там сложить свою голову, что они с матерью остались
одни, что его дядя и отцовские друзья сосланы в сибирскую
каторгу!

О, скорее бы ему исполнилось пятнадцать! Тогда он отомстит за
них. Но как еще долго ждать! Целых три года...

Трое всадников ехали гуськом по поднимающейся вверх сквозь
заросли боярышника, мушмулы и кизила узкой тропе, которая вела
мимо аула. Впереди ехал Кайсар, за ним Али-бек, шествие
замыкал Булат...

Месяца два назад друзья при такой встрече не преминули бы
пошутить и посмеяться, а теперь и говорили вполголоса, боясь,
как бы кто-нибудь не услышал. Алибек интересовался, как здесь
скот вышел из зимовки, как идет весенний сев. Кайсар не раз
с интересом слушал рассказы трех братьев о своем путешествии
в Мекку. И все же вопросов к ним у него не убавлялось. Он и
теперь перевел разговор на их паломничество в святые места.

- Лучше бы ты рассказал, Алибек, об увиденном и услышанном во
время паломничества. Что за народ арабы?

- Да сколько же можно говорить! Люди как люди, только кожа
черная, как донышко старого котла.

- Не о том я спрашиваю. Храбрый это народ?

Алибек ответил не сразу.

- Как бы это сказать? - начал он. - Одежда мужчин делает их
несколько похожими на женщин. Рубашки на них широкие и
опускаются ниже колена, головы обмотаны платками. Кто знает,
может это связано с особенностью их края. Пески, жара,
засуха. А сам народ нельзя назвать трусливым. Суровые
горы и горячие пески - этот край не трусливого народа.
Кроме того, во времена пророка и его асхабов1, с огнем и
мечом они распространяли веру в Шемахе2, Мисре3, Бухаре,
Индии, в странах, о которых мы не слышали. Все это произошло
несколько веков назад. Сейчас же от той отваги и следа не
осталось. Под турецкой пятой они забыли своих предков до
седьмого поколения. Другие, говорят, находятся под игом
французов и англичан. Если заключить в клетку, то из любого
зверя или птицы можно вышибить со временем гордость и
храбрость. А ведь свобода дает человеку и смелость, и
гордость.

1 А с х а б ы - соратники, сподвижники пророка Мухаммада.
2 Ш е м а х а - Сирия.
3 М и с р а - Египет.

Кайсар глубоко вздохнул.

Разговор друзей на несколько минут оборвался. Последние слова
Алибека повергли их в раздумья. И вправду, что представляет
собой угнетенный народ? Будет работать, как вол, и есть, что
дадут. И все. Но и есть он не может досыта. Всегда голодный,
нищий, бесправный. Лучше смерть, чем такая жизнь.

Приятно было дышать воздухом, напоенным ароматом цветов, от
которых обочины тропы стали ярко-пестрыми от кизилового
желтого цветения. Греющиеся у дороги на солнцепеке
многочисленные ящерицы, заслышав топот, спешили скрыться в
кустах, шурша молодой травкой. В зеленой роще на склоне
состязались птицы, пересвистывая и выплескивая песни на разные
лады. Но всадники не замечали этой красоты весенней природы,
не слышали птичьего ликования. Перед Булатом представились
Асхаб Хортаев, Хуси Товсолтанов, Саид Бораханов, которые
когда-нибудь возвратятся из армии, если останутся живы, на
великолепных конях, обвешанные дорогим оружием, со сверкающими
погонами на плечах, с медалями и орденами на груди. Власти не
оставят их без вознаграждений за верную службу. Посадят их на
шею народа.

- От Али и Маккала имеются вести? - нарушил молчание Алибек.

Прошлой осенью царское правительство снова очистило Ичкерию
от лучших людей. Человек двадцать руководителей готовящегося
восстания были арестованы. Среди них были и Маккал, сын
Абдурахмана, Али, сын Абубакара и избранный предводителем
восстания майртуповец Шоип, сын Мусло.

- Месяца три тому назад получили письма. Оба живы-здоровы.
Говорят, что довезли их до Сибири.

- Они вместе?

- Нет. Разлучили.

- Как же они там?

- Дела, видно, неважные. Али пишет, что сам он добывает
железную руду, а Маккал попал на лесозаготовку. Холодный,
безлюдный, говорят, край.

Алибек не стал больше задавать вопросов, предался
размышлениям. Последние двенадцать лет были для Чечни, хотя
и мирными, но беспокойными. Народ терпеливо выносил чинимые
ему мытарства. Землю у него давно отняли, и новые хозяева
успели забыть, что они пользуются чужим. Можно было подумать,
что она досталась богачам в наследство от предков. Ежедневно
размножались кровопийцы - выходцы из чеченской среды: офицеры,
купцы, муллы. Каждый из них был начальником над бедным
чеченцем. Сила была на их стороне. Власть пригревала их под
своим крылом. Опираясь на этих отщепенцев, она угнетала народ.
А чеченскому бедняку запретили спускаться ниже Военной дороги1.
Если появится в городе, его унижали, оскорбляли. Гнали, как
ишака, что забрел в чужой огород.

1 Военная дорога - дорога от Грозного до Порт-Петровска (ныне
Махачкала).

Народ терпел, но терпению пришел конец. Достаточно было
искорки, чтобы разжечь пламя, направить его против
угнетателей. Народ готовился к новой схватке. Готовился к ней
долго и терпеливо. Однако в прошлом году чуть не провалилась
вся многолетняя подготовка. По чьему-то доносу арестовали
несколько человек из руководителей. Правда, среди них из
главных руководителей было только трое. В то время Алибека не
оказалось дома, он отправился с отцом и братьями в Мекку.

Сейчас буря близка. Он, Алибек, один из главных руководителей
будущего восстания.

"Что станется со мной?" - спрашивает он самого себя.

- Или пропаду безвестно, изгнанный из родного края, как шейх
Мансур, или паду от предательского удара сзади, как Бейбулат,
или с оружием в руках героически погибну, как Гази-Магома, или
буду вздернут на виселицу, как Байсангур?..

Когда всадники подъезжали к селу, на тропинке, спускающейся
по противоположному склону к роднику, показалась девушка с
медным кувшином.

Девушка шла медленно, мелкими шагами. Теплый весенний ветерок
ласкал ее черные локоны, выбившиеся из-под прозрачного
платочка и свившиеся в кольца на гладком челе. Длинная коса,
ниспадавшая по стройной спине до самых икр, каталась,
переворачиваясь то в одну, то в другую сторону. На этом
коротком отрезке пути выражение ее лица менялось несколько
раз. Припухшие нежные губы поддавались улыбке, и тогда зубы
ее, словно выточенные из белого мрамора, обнажались,
ослепительно сверкая, а длинные черные ресницы, опускаясь,
закрывали большие голубые глаза. По белоснежной, отточенной
шее иногда катилась теплая румяная волна: под тесным корсажем,
туго тянувшим талию, начинало бешено биться сердце. Казалось,
что серебряные застежки корсажа вот-вот разорвутся.

Но на какое-то мгновенье по прекрасному девичьему лицу
скользнуло облачко печали, и румянец сбежал с лица и алых губ.
В душе девушки боролись два чувства: любовь и ненависть. Но
она не в силах была решать судьбу. Она передала ее в руки
Бога, но не потеряла надежды на счастье.

Заметив поднимающихся по ущелью трех всадников, она вся
задрожала, как испуганная лань. Однако, узнав Кайсара и
Булата, вздохнула успокоенная, и по жилам ее пробежала теплая
волна. Когда Кайсар двинулся вниз, сказав несколько слов
незнакомцу, девушка ускорила шаги. Она прополоскала свой
кудал1, поставила его под почерневший узкий деревянный желоб
и, вслушиваясь в песенно журчащую в кувшине струю, стала
дожидаться, пока подойдет друг ее возлюбленного.

"Почему же не подошел Булат? - испуганно встрепенулось ее
сердце. - Неужели поверил людским сплетням?".

- Добрый день, Деши2, - Кайсар спешился, разнуздал коня и
пустил на водопой.

1 К у д а л - медный кувшин.
2 Д е ш и - женское имя. Буквально - золото.

- Добро пожаловать, Кайсар!

Обернув вокруг шеи один конец тонкого платка и закинув другой
за спину, убрав локоны со лба, она вопросительно посмотрела
на Кайсара.

- Что ты сегодня так рано пришла по воду?

Девушка глубоко вздохнула.

- Грустно что-то стало. Я слышала, что вы отличились на
состязаниях. Пусть Аллах и впредь пошлет вам удачи, как
сегодня!

- Спасибо тебе, Деши. Ты и вправду рада?

- Ты еще спрашиваешь, Кайсар! - обиженно скрывала девушка свои
красивые губы.

Кайсар рассмеялся.

- По слухам, похоже, что твои чувства к нам изменились?

- Не обижайся, Кайсар, но мне кажется, не пристало настоящему
мужчине внимать женским сплетням.

- Так-то оно так, Деши, но любовь очень нежное чувство. Легко
ее ранить и приласкать. Если рассудить здраво и взвесить
обстоятельства, то мы стоим внизу, а Овхад Хортаев - выше нас.
Отец у Овхада, как известно, состоятельный, а сам он учился
в Буру-Кале, сегодня-завтра станет начальником.

Девушка взяла из-под желоба переполненный кудал и отставила
в сторону. В этот момент исчезла с лица ее прежняя нежность.
Брови ее, опустившиеся распластанными черными крыльями птицы,
вдруг встрепенулись, промеж переносицы собрались тучи
недовольства.

- Выходит, что Булат прислал тебя с поручением, чтобы передать
мне эти слова? Что же он сам не приехал? Или он поклялся
больше не говорить со мной?

- Нет, я приехал с тем, о чем Булату самому неудобно говорить.

- Не знаю, что между нами произошло, о чем нам с ним нельзя
говорить.

- Тебе судачили, что он безродный, неизвестно чей.

- И что же?

- Он из самого крупного тейпа в Шалях и благородной фамилии,
больше того, принят в Гати-юрте самыми уважаемыми людьми. В
наше село его привела печальная судьба. Его родители и близкие
родственники погибли в Турции...

- Я все это знаю, Кайсар.

- Поэтому, наверное, и твое сердце склонилось к Овхаду? Они
же богаты. Ведь наше время - не время благородных мужчин.
Теперь в почете муллы и торгаши, да всякие лизоблюды.

Теребя краешек платка, Деши внимательно слушала Кайсара,
потом, наклонив голову набок и уставясь на него своими
голубыми глазами, проговорила:

- Не знаю, Кайсар, каких слов вы с твоим другом добиваетесь
от меня. Если вы ждете от меня слов, будто семья Хорты лишена
благородства, а Овхад - мужества, - то напрасно ждете. Хорта
состоятелен и уважаем в Нохчмахке. И про Овхада не могу
сказать ничего плохого. Это симпатичный и благородный молодой
человек. Не скрываю, меня сватают за него, и мои родственники
не против этого сватовства. Что же нам теперь делать?

Кайсар удивленно посмотрел на Деши. Ему никогда не приходило
на ум, что у этой хрупкой девушки хватит сил сказать такие
решительные слова.

- Ты права, Деши. Мы тоже не можем сказать ничего дурного об
Овхаде. Но ты дала Булату слово, что выйдешь за него. Два года
принимала его ухаживания. Если ты теперь пойдешь на попятную,
нам это трудно стерпеть. Мы не дети, чтобы нас обманывать.

- Что же вы сделаете? - девушка гордо вскинула свою прекрасную
головку. - Уведете меня насильно, волоком, когда я, как вот
сегодня, приду к роднику?

У Кайсара участилось дыхание. Он выместил свою злость, ударив
лошадь, которая подошла к нему ближе и стала тереться об него
головой.

- Нет, Деши, у нас хватит благородства, чтобы не совершить
такую дикость, - жестко ответил он наконец. - Может, и мы
найдем такую же бедную, как мы сами, девушку.

Ресницы девушки мелко задрожали; дрогнули ее пухлые губы,
нижнюю она прикусила зубами; светлые слезы, покатившиеся из
ее глаз, задержавшись на длинных, густых ресницах, щедро
ринулись вниз по щекам.

Кайсар растерялся.

- О вас я имела доброе мнение, Кайсар. Выходит, я ошиблась,
- сказала девушка дрожащим голосом. - Как вы могли подумать,
что я обманываю вас?!

- Люди же говорят...

- Почему же я не поддаюсь женским сплетням?

- Кто знает, что у тебя на душе...

Девушка, вытерев краешком платка слезы, вновь сурово взглянула
на Кайсара.

- Овхада, чье имя ты с таким презрением произносишь, я нашла
более искренним и благородным, Кайсар. Возвратившись из
Буру-Калы и узнав, что меня собираются сватать за него, он
пришел к этому роднику и справился у меня, что об этом думаю
я. "Послушай Овхад, - сказала я ему, - ничего не имею против
тебя, и быть хозяйкой в твоем доме сочла бы за высокую честь,
но я люблю другого и дала ему слово. Если ты возьмешь против
моей воли, я все равно не смогу забыть его". И знаешь, что он
мне на это ответил? "Я сам не допущу, чтобы тебя насильно
привели в наш дом. Этого можешь не бояться. У Булата нет
родного брата, но я готов стать ему им. А тебе, Деши, большое
спасибо". Вот как он сказал.

Восхищенный благородством и девушки, и Овхада, Кайсар, не
зная, что ответить, завертелся вокруг коня, подтягивая
подпругу.

- Ты неправильно поняла нас с другом, - молвил он, засовывая
удила в зубы коню. - Правда, к Хортиной семье у нас не больше
любви, чем к бешеной собаке. Но об Овхаде у нас самые добрые
чувства. Стройный, смелый, благородный парень. И непохож на
остальных членов своей семьи. Нас ведь то и встревожило, что
сам он хороший парень, а отец его - богатый человек.

Взяв кудал и продев руку через его ручку, Деши посмотрела на
Кайсара.

- Можете не тревожиться. Даже если бы любила Овхада, я и тогда
бы не вошла в их двор. Не лучше ли мне быть княгиней в доме
Булата, чем пойти из бедной своей семьи в дом Хорти и
превратиться в рабыню! - лукаво засмеялась девушка своим
чистым звонким голосом. - Имя-то у твоего друга звучное1, но
сам он, представ перед девушками, становится мягким, как
гончарная глина. Ну, до свидания!

Кайсар, удивленный девушкой, долго смотрел ей вслед, потом
вскочил на коня и помчался догонять друзей.

1 Б у л а т - мужское имя. Буквально - сталь.

Булат, не заворачивая в аул, извилистыми пешеходными тропами
выехал на большую дорогу и вместе с гостем спустился в низину.

Дорога то углублялась в высокий, густой лес, то проходила мимо
свежевспаханных полей. Хоть деревья еще не полностью
распустили листву, леса покрывали горы зеленым ковром. Пахота
не завершилась, но говора крестьян не было слышно. В бороздах
недопаханных полей виднелись сваленные на бок деревянные сохи.

- Ты пахоту закончил уже, Булат? - спросил Алибек.

- Закончил. Да и не велико наше поле.

- Тебе дали здесь надел?

- Нет. И откуда его взять? Вон видишь высокий дубовый лес? Там
мне дали место. А рубить и выкорчевывать лес у меня нет сил.
Подожду, пока подрастут сыновья Арзу и Али, тогда что-нибудь
придумаем.

- Ты окончательно решил не возвращаться в Шали?

- В Шали? Когда-нибудь возвращусь, конечно.

- Есть у тебя там родственники?

- Близких нет, есть только дальние. Но тянет туда, наверное,
потому, что там жили мои предки, родился сам. Пока я был
маленьким, Маккал с Али не отпускали. Старались, чтоб я
хозяйством обзавелся. Только стали осуществляться их мечты,
как обоих отправили в Сибирь. Видимо, не скоро доведется мне
вернуться в родное село. Если только по Божьей милости не
вернутся Али и Маккал. Сыну Арзу всего двенадцатый год.
Старшему сыну Али Умару уже семнадцатый пошел. Нет, Алибек,
я не смогу расстаться с ними, пока они не подрастут и не
обзаведутся своими семьями и хозяйством. Айза с Эсет
беспомощны.

- Сколько у Маккала детей?

- Сын и дочь. Мальчику пять лет, девочка только-только
научилась ходить. Братья жены Маккала всячески помогают своим
племянникам. Вон тот вспаханный и заборонованный участок
принадлежит Маккалу. Не будь их, Ковсар с двумя детьми тоже
остались бы на моей шее.

- А в Шали часто ездишь?

- Да так, не очень часто.

- Имеешь там друзей среди молодежи?

- Да как сказать. Знакомых много, друзей мало.

Булат был удивлен тем, что Алибек так интересовался Шали. А
тот задаст вопрос и надолго погрузится в свои думы.

- А Мачиг засеял свое поле?

- Да, засеял. Он и Васал спарили быков.

- Как он с новой женой?

- Дружно, мирно. Ведь Айшат тоже, как и Мачиг, невезучая.

Всякий раз, увидев Мачига или услышав его голос, Булат
вспоминал свое далекое ушедшее детство. В этом краю один Мачиг
был свидетелем злоключений и бед Булата, как и он, потерявший
родных и близких, одинокий как перст, вместе с ним прошедший
все семь кругов ада. Теперь Булату вспомнилось, как они вышли
в путь на родину, как дошли до Арпачая, как там турки
обстреляли из пушек их безоружных детей и женщин и как
оставшихся в живых под конвоем отправили обратно вглубь
страны...

Из двадцати трех тысяч человек, ранней весной 1865 года
переселившихся в Турцию, к осени в живых осталось всего около
десяти тысяч. Той зимой их разбросали по юго-восточной части
Турции. До конца зимы и из этих десяти тысяч половина
повымерло. Голод, непривычный климат, болезни косили людей
беспощадно. До второй весны не дожили мать Булата Хеда и
сестра Човка.

Никто, даже находящийся на последнем издыхании, не хотел
расстаться с мечтой о далекой родине. Дожив до весны и немного
окрепнув, люди вновь потянулись к северу маленькими группами.
Дети, женщины, старики. Чтобы продвигаться до тех пор, пока
не остановит смерть. С наступлением лета, когда в лесах
появились дикие плоды, Али, Мачиг, Эсет и Булат тронулись в
путь. Маккала с ними не было. Оставшийся раньше в Муше, он
больше не присоединился к ним.

Всем казалось, что на территории России станет легче. Но это
оказалось пустой мечтой. Правда, жители старались помочь им,
чем могли. Но какой толк от этого, если повсеместно стояли
солдатские и милицейские пикеты, подстерегавшие возвращающихся
из Турции горцев. Власти объявили вознаграждение за поимку
возвращающегося горца. Поэтому от границы по армянским и
грузинским горам они шли только ночью, с рассвета до позднего
вечера, прячась в укромных местах. Остерегаясь входить в села,
боясь встреч с людьми, шли по горам пешеходными тропами,
питаясь дикими плодами и разными травами, употребляя в пищу
случайно попавшегося зверя или птицу. Особенно трудно пришлось
Эсет, имевшей на руках маленького Магомеда. Истощавшей,
умирающей от голода, ей недоставало молока для ребенка.

Когда они дошли до Чечни, в них мало что напоминало живых
людей. Оборванные, заросшие, истощенные голодом, они походили
на призраков. Но даже добравшись до дома, не обрели они покоя.
Здесь их ждала власть, возвратившихся людей ловили, отправляли
обратно в Турцию или в сибирскую каторгу...

- Можно ли довериться твоим друзьям? - прервал его
воспоминания Алибек.

Булат непонимающе посмотрел ему в глаза.

- Я спрашиваю, твоим шалинским друзьям можно верить?

Булат чувствовал, что вот-вот должна грянуть буря, но откуда
и когда - это было для него тайной. Здесь, в Гати-юрте, под
его началом было десять человек, готовых по приказу Кайсара
выступить в любую минуту на конях с оружием в руках. С
прошлого года Булат обучал их военному делу, но он не знал,
кто стоит выше Кайсара. Иногда ему казалось, что одним из
главных руководителей является Берса. Но прикованный чахоткой
к постели, он не показывается в этих местах.

- Да как сказать, кажется, что они достойны доверия. Но, как
говорят, друг в беде познается.

Когда они поднялись на гребень, их взору открылась Чеченская
равнина.

По левую сторону от Качкалыкского хребта и у подножия Черных
гор лежали большие чеченские села: Илисхан-юрт, Аллерой-аул,
Бачи-юрт, Майртуп, Курчалой-аул, Автуры, Герменчук, Шали и
другие.

"Если удастся заручиться их поддержкой, мы победим, -
размышлял Алибек. - Но будет очень трудно. Во-первых, они
находятся под жерлами орудий военных крепостей, во-вторых, в
этих селах много людей, вскормленных царской властью".

Примчавшийся на взмыленном коне Кайсар оборвал его мысли.

- Что вы так приуныли? - спросил он, потянув повод и заставив
коня закружиться на месте.

- Помнишь, Кайсар, как мы двенадцать лет назад вон там у
берега Мичика, вместе с переселенцами в Турцию проводили
нашего друга Кори? Когда с высоты Дюйр-Корт, что над Симсиром,
я окидываю взглядом равнину, мне прежде всего вспоминается эта
картина нашего расставания.

И по пути в Мекку, и возвращаясь оттуда, у каждого
встретившегося в Турции чеченца Алибек спрашивал о друге, но
не нашел его. Алибек встречался с немногими, которые знали
Кори. Ему говорили, что Кори - офицер турецкой армии в войске
Муса-паши Кундухова, который обманом увел с собой пять тысяч
чеченских семейств. У каждого чеченца, знавшего Кори, он
оставил для передачи ему письма, в которых просил друга
возвратиться на родину, чтобы встать в ряды борцов за свободу.

Когда они поднялись на вершину горы, перед ним показалась
небольшая часть Аллерой-аула.

- Вон видишь одинокий дом? - указал пальцем далеко вперед
Кайсар. - Там живет дядя Берсы по матери.

При приближении к дому Кайсар замедлил коня.

- Булат, ты оставайся здесь в карауле.

- Зачем такая предосторожность? - спросил Алибек.

- Говорят, что мать осторожного сына никогда не плачет, -
поговоркой ответил друг.

Прошло больше часа после условленного времени, но Берса не
скучал. Его измученное болезнью тело отдыхало на лоне весенней
природы, на свежем воздухе. Он не чувствовал обычного
покалывания в груди, и хрипа в легких будто поубавилось. От
стройного когда-то тела, которому в царской армии завидовали,
остался лишь жалкий призрак. Прямая спина его согнулась в
дугу; от белых как мрамор, твердых как гранит зубов осталось
всего несколько черных осколков. Впалые щеки и высокий лоб
испещрили морщины, голова до самого темени облысела, стала
какой-то неестественно красно-гладкой.

Двенадцать лет назад, когда в Чечне готовилось новое
восстание, его руководители послали Берсу в центральные
губернии России, чтобы приурочить и связать свое выступление
с крестьянскими и заручиться их поддержкой. Это было время,
когда недовольные крестьянской и буржуазной реформами русские
рабочие и крестьяне повсюду оказывали правительству
повсеместное сопротивление. Революционное движение в России
вступало в новый этап. Берса попал туда, когда царское
правительство начало "белый террор" над
революционно-демократическими организациями. Его арестовали
там и сослали на каторгу. Он полностью отбыл срок ссылки и
вернулся на родину прошлой осенью.

Вернее, после отбытия срока он остался в Сибири, болезнь не
позволяла ему выехать на родину. Узнав о положении сына, отец
Рохмад поехал за ним и привез его домой, но сам вскоре
скоропостижно умер.

Тоску Берсы усугубляло еще и то, что дядин дом стоял на
отшибе, в лесу. Никто не приходил к нему, а дядя с
наступлением весны днем никогда не оставался дома. Он и два
его сына то работали в поле, то уходили в лес, то
присматривали за скотом.

Особенно печалился Берса в солнечный, теплый день. Если тело
хоть немного слушалось его, он уходил на берег Мичика и долго
просиживал под старой ветвистой грушей, на залитом солнцем
склоне, пока дневную жару начинала сменять вечерняя прохлада.
Друзей у Берсы не осталось. Одних сослали в Сибирь, другие
умерли или погибли. За месяц до его возвращения сослали в
Сибирь Маккала, Али, майртупца Шоипа. Делиться мыслями он мог
только с беноевским Солтамурадом да зумсоевским Уммой. Но они
- далеко. Не только далеко, но и стары.

Хотя Берса скован болезнью и не может принять активное участие
в подготовке восстания, он в курсе всех дел и событий,
происходящих в Чечне. Иногда к нему приезжает Солтамурад, с
остальными руководителями он держит связь через Булата и
Кайсара из Гати-юрта.

Из газет, которые Берса получает изредка, он знает, что
внешние дела царского правительства не блестящие. Политическая
борьба Турции и России на Балканах, которая шла издавна, с
прошлого года особенно обострилась. Огромный размах получило
национально-освободительное движение балканских народов против
турецкого ига.

Десять лет, проведенные Берсой в сибирской каторге, не прошли
даром. Последние годы все больше и больше на каторгу привозили
политзаключенных. Из их рассказов Берса знал, что во всех
уголках империи разгоралось пламя борьбы. В городах рождался
самый опасный противник самодержавия - рабочий класс. Теперь
революционеры-демократы искали новые пути освободительной
борьбы. Как рассказывали заключенные, в нескольких городах
возникли тайные революционные общества.

На каторге Берса близко сошелся со ссыльным революционером
Матвеевым. Он и его товарищи научили Берсу другими глазами
смотреть на события, происходящие в мире.

- Народы России столетиями слепо боролись за свою свободу, -
говорил ему Николай Андреевич. - Теперь настали другие
времена. Люди и народы пробудились, стали сознательнее. Теперь
они начали узнавать, кто их друг и кто враг. В борьбу против
угнетателей включилась новая, мощная сила - рабочий класс. Во
главе освободительного движения становятся более умные,
дальновидные, преданные делу революции люди. Скоро грянет
буря, и она сметет самодержавие, принесет народам долгожданную
свободу.

Теперь Берса чувствовал, что близка революция, о которой так
мечтали он и его друзья в неволе. И он надеялся, что русская
революция освободит народы России от векового гнета.

Да, Берса понимал, что освобождение его народа тесно связано
со свободой других народов. Поэтому он прилагал последние
усилия, чтобы поднять свой народ, внести хотя бы малейшую
крупицу своего труда в общенародное освободительное движение
России.

По одной из загнивших ветвей грушевого дерева забарабанил
дятел. Он друг Берсы. Когда Берса только начинал приходить
сюда, птица, завидев его, спешила улететь. Потом немного
привыкла и, изредка бросая взгляд вниз, продолжала свою
работу. А теперь они крепко подружились.

Чуть в стороне желтоногая и желтобрюхая пчела суетливо рылась
в цветах, собирая нектар. На верхней ветке, заверещав свою
короткую песню, умолкла цикада. Хоть день и был жарким,
задержавшийся здесь больше обычного Берса начал мерзнуть.
Сначала он решил было пойти домой. Но в темной, низенькой хате
было всегда так тоскливо, что дальше некуда. К тому же отсюда
любо было наблюдать за долиной речки Арчхи, откуда должны были
показаться гости, которых он ждал.

Наконец с той стороны показались три всадника. Первого и
последнего он узнал по коням, но того, что ехал на сером
иноходце, видел впервые.

Когда всадники, скрывшись в овраге, вновь показались по эту
сторону, одного всадника уже не было. Очевидно, его оставили
на часах. Гости медленным шагом подъехали к изгороди,
привязали коней, вошли во двор и, обменявшись несколькими
словами с вышедшей навстречу хозяйкой, направились по склону
вверх к Берсе.

За Кайсаром шел молодой человек среднего роста, плотного
сложения, с румяным кругловатым лицом. Подойдя ближе, Кайсар
чуть поотстал, пропуская вперед товарища.

- Ассалам алейкум, Берса!

Берса поднялся в ответ на приветствие, пожал Алибеку руку и
показал на войлок, приглашая сесть:

- Садись, Алибек.

- Садись сначала ты, Берса.

- Нет, нельзя. Будем считать меня хозяином дома, а тебя -
гостем. Присаживайся.

- Хоть и гость, но я же моложе тебя.

- Гость - священ, независимо от возраста.

Усевшись на войлок, они внимательно посмотрели друг на друга.

- Как давно я тебя не видел! - покачал головой Алибек. - Но
как я жаждал встретиться с тобой. Слава богу, что вернули нам
тебя живым! Я неоднократно собирался приехать к тебе, но все
откладывал. Ну, как твое здоровье, Берса?

- Лучше. Что дома? Родители, братья живы-здоровы?

- Все благополучно, Берса.

- А ты вырос, Алибек. Кажется, будто это вчера было, когда я
приезжал в Гати-юрт, а вы, подростки, все собирались у нас с
Арзу и Маккалом. Как быстро летит время! И ты вырос, и я
состарился.

- Двенадцать лет - немалое время, Берса. И время, и люди
изменились. Из прежних друзей многих уже нет. Арзу, Маккал,
Шоип, Али...

- ...и Берса, - со смехом добавил Берса.

- Как это тебя нет? Конечно, каторга и болезнь немножко
замучили тебя. Рядовых бойцов у нас тысячи. И старых, и
молодых. Но равных тебе в мужестве и мудрости и раньше не
было, и теперь нет. Главное - ты живой и находишься среди нас.
Как ты себя чувствуешь? - во второй раз спросил Алибек.

Берса провел рукой по поседевшей курчавой бородке и густым
усам.

- Кажется, с каждым днем улучшается.

- В Сибири, видно, в плохое место попал?

- Да, в свинцовый рудник.

Алибек не хотел много говорить о болезни Берсы. Эти несколько
вопросов он задал из вежливости.

- Да ты приляг, Берса. Сколько благородных, мужественных людей
наших проглотила эта распроклятая Сибирь. Будем надеяться, что
когда-нибудь освободимся от этих бед и несправедливостей.

Берса задал несколько вопросов о паломничестве Алибека в Мекку
и перешел к делу, которое привело сюда гостя.

- Алибек, после возвращения из Сибири, мне чаще приходится
оставаться в уединении. Когда чувствую себя немного лучше,
бывает, иногда наведываюсь в ближние аулы. Тебя я не видывал,
но Умма и Солтамурад говорили мне о тебе. Они решили
провозгласить тебя имамом Чечни.

Алибек изумленно уставился на него:

- Как, меня имамом? Это же смех! Ведь есть много людей умнее,
смелее и мужественнее меня.

Берса остановил его, подняв руку.

- Мы все дали клятву на Коране повиноваться воле совета
старейшин. Но случается, что иногда и старейшины наши
ошибаются. Я это говорю не для того, чтобы унизить их, и не
потому, что сомневаюсь в тебе. Готовясь к сегодняшнему дню,
я отдал двадцать лет жизни и свое здоровье. А многие люди
отдали и головы. Предстоящее восстание - это детище некоторых
из нас. Мы готовили его долго, лелеяли, как мать своего
ребенка, не спали долгими ночами, терпели голод и жажду.
Теперь, когда наше дитя выросло и настало время вывести его
в люди, мне хочется знать, в чьи руки мы его передаем, и ты
не обижайся на это, Алибек.

- Берса, каждое твое слово мне дороже золота. Но имамом я не
буду, об этом и речи не может быть. Народ должен избрать себе
вождя. А Умма-хаджи и Солтамурад не только не народ, но они
не представляют собой и совет старейшин.

Берса вытащил из кармана батистовый белый платок и, прикрыв
им рот, откашлялся.

- Правда ли, что в Стамбуле ты имел встречи с Мусой
Кундуховым, Сайдуллой Успановым и сыном Шамиля Гази-Магомой
и вы приняли какое-то совместное решение?

- Нет, не правда. С ними встречались Умма-хаджи и дагестанцы.
Там прекрасно знают, что мы ненавидим царскую власть, и что
мы выжидаем момента, чтобы сбросить ее с себя. Позже
Умма-хаджи рассказывал мне, что отношения между русскими и
турками натянутые, возможно, будет война, и что турки хотят,
чтобы мы, если начнется эта заваруха, ударили в спину русского
царя. То же самое заявил Гази-Магома дагестанцам. Короче
говоря, все это я слышал от Умма-хаджи.

Алибеку показалось, что Берса ежится, начиная мерзнуть, и он
встал.

- Тебе холодно, Берса? Давай выйдем на солнышко.

- Спасибо. Что-то мне все больше тепла хочется.

Алибек отыскал на пашне удобное место и расстелил там войлок
Берсы.

- Я рад, что ты не поддался на провокацию турок. Это хорошо.
Но трудно другое. Предлагаемое тебе имамство. Тот, кто станет
ныне во главе народа, должен быть человеком огромного
мужества, мудрым, волевым, Алибек. Сейчас не времена шейха
Мансура, Бейбулата и Шамиля. Тогда горские народы не были
разорены, изнурены, разобщены и развращены войной. Тогда
имамам не трудно было объединить и поднять народ или народы
против общего врага. А теперь? Возьмем чеченцев. Во-первых,
долголетняя война унесла добрую половину мужского населения
нашего народа, а самого довела до нищеты. Последние двадцать
лет не только ослабили народ физически, но и разложили его
нравственно. С одной стороны, царские генералы путем подкупа,
угроз и обмана разобщили нас, натравили друг на друга. Такую
же политику, более жестко и коварно, проводил и Шамиль по
отношению к нам. Среди нас, как саранча расплодились
подкупленные царскими властями офицеры, купцы, духовенство.
Они готовы в любую минуту продать и предать не только народ,
но даже своих родителей. С другой стороны, во всех уголках
нашего края поставлены многочисленные войска. Теперь ты
представляешь, насколько трудное и ответственное дело тебе
предлагают?

- Я все понимаю, Берса, у меня не хватит ни ума, ни мужества
волочить это трудное ярмо.

- Кого же нам тогда избрать?

- Не знаю. Умма-хаджи или Солтамурада.

- Их время давно прошло. Умма-хаджи - храбрый и опытный
военачальник. Но после шамилевских времен утекло много воды.
И время, и люди изменились. Все руководители освободительной
борьбы нашего народа до сих пор провозглашали газават. Газават
разобщал, разжигал вражду между народами разной веры, мешал
им объединиться в борьбе против общего угнетателя - царя.
Теперь надо идти другим путем.

Алибек задумался.

- В этом вопросе мы не пришли еще к единому мнению.

- И не обговаривали?

- Обговаривать-то обговаривали, но к общему согласию не
пришли.

- Как же ты сам думаешь?

- Мое мнение не столь важно. Тем более, я моложе всех вождей.

- И все же?

- Свободу и землю! Я дал бы место под своим знаменем каждому
человеку, кто предан делу свободы. Не взирая, мусульманин он
или христианин.

- Наше духовенство не допустит этого.

- Я бы безжалостно расправлялся с ним.

- Тогда они объявят тебя врагом Аллаха.

- Пускай. Я бы своей рукой убил всякого, кто бы перешел на
сторону врагов народа, будь то шейх, мулла, хаджи. Если бы это
было вызвано необходимостью, я бы не оставил на чеченской
земле ни одного муллу, ни одного хаджи. Без религии и
духовенства народ проживет, но народ без прав и свободы -
мертв.

- Если это восстание потерпит поражение, нет сомнения, что его
вождей казнят всех до единого.

- Я это знаю.

- Но ты же еще молод. У тебя самая жизнерадостная пора.

- Да ты, Берса, говоришь так, словно я уже избран имамом! Все
же отвечу. Разве предки наши, павшие в боях за свободу, не
хотели жить? Или среди них не было молодых? Разве не любили
жизнь, свои семьи, покой Маккал и другие? Разве не из-за любви
к родине, народу ты постарел преждевременно? Пусть мы
проиграем! Но мы и глазом не моргнем перед смертью. В детстве
у нас была одна песня:


    ...Костры мы поставим в пещерах,
    И наших шашек концами
    Усилим огонь их, и пулями
    Пробитые башлыки
    Накинем на сыновей мы,
    Пускай они за отцами
    С князьями схватятся в битве,
    Когда умрут старики...


В день гибели своей мы тоже оставим завещание детям: "Свобода
или смерть".

Час назад Алибек предстал перед Берсой спокойным, смирным -
ни дать, ни взять - святой. На округлом лице, обрамленном
красиво подправленной бородкой, играл яркий румянец. Умные
черные глаза, красивые губы из-под черных густых усов
добродушно улыбались собеседнику. Так, с первого взгляда,
глядя на Алибека, никто не подумал бы, что это лучший наездник
во всей Ичкерии.

Теперь Берса видел перед собой совершенно другого человека:
гордо наклоненная набок круглая, красивая голова, между
переносицами черных бровей собрались суровые складки, а глаза
сверкают смелостью и отвагой.

- Прежде чем поднять народ на борьбу, мы должны иметь четкие
и ясные цели, Алибек. Ты говоришь, что народ готов подняться
против царской власти, но руководители не избрали путь, по
которому они поведут народ.

- И то правда, - согласился Алибек. - Без цели и из дому
человек не выходит. Короче, народу нужны свобода и земля. Вот
моя цель.

- Пока существует царская власть, не будет ни того, ни
другого, - на бескровных губах Берсы появилась печальная
улыбка. - Осуществится ли то, о чем мы мечтаем, Алибек? - Он
стряхнул рукой с черкески приставшие соринки. - То, чем мы
грезили, ушло безвозвратно. Во-первых, нам не высвободиться
из-под власти царя. Даже в десять раз многочисленнее, сильнее
и разумнее нас народы, у которых имеются крупные связи с
другими государствами, даже такие народы задыхаются под гнетом
царя. Они восстают, а царские войска топят их в собственной
крови, усмиряя тем самым. А наш народ не только малочисленный,
да еще темный и отсталый. В том и другом - наше бессилие.

- Выходит, наши предки напрасно проливали свою кровь, и мы
должны смиренно терпеть царский гнет?

- Нет, я этого не говорю, - покачал головой Берса. - Мы должны
бороться за свои права. Биться не на жизнь, а на смерть за
наши человеческие права. Это - наша первая и главная жизненная
цель. А полную свободу, о которой ты мечтаешь, своими силами
нашему народу никогда не обрести, Алибек. Для этого надо
подняться всем народам.

Алибек обхватил руками свои колени и надолго задумался.

- И об этом я много размышлял, - выговорил он наконец. - Я же
не забыл то, что вы с Маккалом говорили пятнадцать лет назад,
поэтому я и хочу призвать под наше знамя все народы,
проживающие в этом крае, не деля их на мусульман и христиан.
Всех, кому дорога свобода. С абхазами, сванами и тушинцами мы
уже договорились. Хотя русских мужиков мало в нашем крае, я
надеюсь, что и они поддержат нас. Я хочу одного: чтобы царь
отобрал земли, раздаренные им казакам, князьям соседних
народов, чеченским офицерам, торгашам и муллам, по
справедливости перераспределил их между населением этого края,
поровну и мусульманам, и христианам. А земель-то хватит для
всех. Да еще останутся излишки.

Они оба не заметили, как дневная жара начала сменяться
вечерней прохладой. Когда солнце село за горизонт, подул
прохладный ветер. Дальнейшее пребывание здесь могло обернуться
опасностью для здоровья Берсы. Хозяйка несколько раз окликнула
их, зовя к ужину. Кайсар, который оставил их вдвоем, бродил
вокруг лошадей, скучая от безделья.

- А теперь зайдем в дом, Алибек. Я не переношу прохладу. Когда
мы еще увидимся и увидимся ли вообще, не знаю. Поэтому хочу
поделиться с тобой своими заветными мечтами. По твоим словам
и рассказам других людей, восстание близко. В сложившихся
обстоятельствах его не миновать. Народ наш находится под
гнетом, как ты сказал, под самым жестоким гнетом. Попасть в
рабство - это еще не позор для человека, но смириться с
рабством - вот позор. Мы ни на один день, ни на один час не
покорились угнетателям. Вся сознательная жизнь нашего народа
посвящена борьбе за свободу и достоинство, за человеческие
права. Это - характер мужественного человека, мужественного
народа. Настал самый удобный момент для восстания, Алибек.
Внешние и внутренние дела царя неважны. Обострились
противоречия с самыми сильными западными державами. И внутри
страны то тут, то там вспыхивает пламя борьбы против
угнетателей. Не будем говорить о других народностях, самим
русским надоел этот тяжелый гнет царской власти. Слабые, мы
долго боролись с сильными царями. Нас бивали каждый раз,
теперь мы бессильны. Нам никогда не победить своими силами.
Один слабый не побеждает сильного, но когда объединяется много
слабых, они превращаются в грозную силу. Народы выступают
обособленно, потому их бьют каждого в отдельности. Надо
подняться всем вместе, одновременно, вот тогда мы завоюем
свободу. Надо готовиться к этой схватке.

- Но ведь мы давно готовы. Ждем только остальных.

- Я же сказал тебе, что теперь в нашей борьбе мы не одиноки.
Выступают против власти русские рабочие и крестьяне, другие
угнетенные народы. Твоя мысль о совместном выступлении всех
угнетенных народов края: мусульман и христиан - это
замечательная мысль. Но позволит ли тебе духовенство
осуществить эту мечту? Все наши надежды на молодое поколение.
По-моему, основной и решающей силой нынешнего восстания будут
молодые. Поэтому во главе его должен стать молодой, умный,
образованный, отважный вождь. Ему придется вести войну не
только с царскими войсками, но и с темным, невежественным
духовенством, которое всецело продалось властям. Все это в
тебе есть, Алибек. И ум, и смелость, и блестящее духовное
образование, и главное - светлые думы и мечты. Если восстанет
народ и аульские старейшины предложат тебе имамство,
согласись. Ради народа, ради его свободы.

Алибек глубоко вздохнул.

- А справлюсь ли, Берса? Чтобы нести это тяжелое бремя, нужен
человек известный и уважаемый во всем крае.

- Великие люди познаются в народном бедствии.

Когда они входили во двор, вышедший им навстречу Булат обнялся
с Берсой.

- Когда ты в последний раз был в Шали? - спросил Берса.

- В прошлую пятницу.

- Что нового? Как там наши?

- Живы, здоровы. Ты как себя чувствуешь?

- Отлично! Ну, зайдем, отведаем, что Бог нам послал.

...Берса проводил гостей, когда начинали сгущаться сумерки.

- Ну, Алибек, теперь я остаюсь спокоен. Теперь я уверен в том,
что начатое нами благородное дело перешло в надежные руки.
Теперь можно и умереть спокойно. Да дарует тебе Аллах долгие
годы жизни. Да сопутствует удача тебе и всем нам! Ну, езжайте.
Спасибо за уважение, проявленное ко мне.

Обнявшись на прощанье с Берсой, пожелав вышедшей вслед
старушке всего доброго и взяв коней под уздцы, они спустились
в долину Мичика.


                      ГЛАВА III

                    НА РАСПУТЬЕ

                               Вольность не дается даром, -
                               Чтоб владеть таким товаром,
                               Кровью платят, не деньгами...
                               Шей, жена, скорее знамя!

                                           Ш. Петефи. Знамя

На восточной границе Ичкерии, у подножия горы Ишхой-Лам,
укрытый лесом, расположился маленький аул зандакского тейпы
Симсир.

Основатель Симсира прадед Алибека Арзу, выбрал очень удобное
место. Со склона Ишхой-Лам вытекают две бурные, черно-светлые
речки Большой и Малый Ярыксу. Чуть ниже они сливаются в одно
русло, образуя широкую рогатину. Между речками, над высокими
обрывами имеется небольшое плато, на котором и расположен аул
Симсир. К востоку над аулом возвышается голая, покрытая
сверкающим снегом гора Ишхой-Лам, к вершине которой нет даже
тропки. С юга над аулом нависает Дюйр-Корт. Остальные стороны
аула окаймлены двумя сливающимися речками. Хотя обе речки
обычны и мелководны, но стоит в горах пролиться дождю, как они
превращаются в бурные разливающиеся потоки. Кроме узкой тропы,
проложенной через изрытый рекой высокий обрыв, другой дороги,
ведущей в Симсир, нет.

Отсюда виден расположенный у противоположного хребта аул
Зандак - центр зандакского тейпа. Выше, к югу, находится
Чеччелхи, а еще дальше - Даттах и Зандак-Ара. К северу, ниже
Зандака, приютился аул Гиляни, а за ним - ауховские аулы
Кешень-Аух и Гачалки. Каких-то полтора десятка лет назад было
трудно добираться до этих аулов, особенно на арбах. Но теперь
их соединяют проселочные дороги, проложенные властями: от
крепости Кешень-Аух до Зандака и дальше до Даттаха. Такую же
дорогу проложили вверх по-над Ямансу мимо Ножай-юрта к
беноевским, гордалинским и центороевским аулам. Дороги эти,
как и другие дороги в Чечне, власти провели довольно легко.
Ежедневно, зимой ли, летом ли, тысячи людей, отрываясь от
личных хозяйственных дел, были вынуждены работать от зари до
зари со своими арбами и тягловым скотом. И труд этот не
оплачивался. Делалось это не ради благоустройства края, а для
того, чтобы постоянно держать в поле зрения непокорные аулы
и чтобы в случае смуты можно было быстро перебросить войско
в нужный пункт.

Стоя у окошка своего медресе и заложив руки за спину, Алибек
смотрит на противоположный хребет. Он не слышит шум, поднятый
муталимами1, зубрящими арабские тексты из жейны2. День за
днем Алибек перелистывает страницы последних лет. Надолго
останавливается он на последнем годе многолетней войны.

1 М у т а л и м ы - учащиеся медресе.
2 Ж е й н а - учебник богословия.

Долго после этого стлался над отрогами гор сизый дым. В
воздухе веяло гарью. Черный траур поселился в каждой семье.
Казалось, что на месте этих обугленных стен и развалин никогда
больше не оживут аулы, никогда на месте обгоревших голых
стволов, оставшихся от деревьев, не вырастут сады, никогда в
истерзанной Чечне не раздастся звонкий смех, не зазвучат
песни...

Но время оказалось благотворным лекарем. Оно постепенно
залечило жестокие раны, оставляя, правда, страшные рубцы,
оставляя под ними в каждом сердце неутихающую боль поражения.
Да и не дают зарубцеваться этим ранам - из года в год их
бередит царская власть своей жестокостью и несправедливостью.

Царь-то есть царь. Он-то радеет за свою власть. И генералы,
да прочее начальство исполняют свой долг перед царем. Но
почему чеченские офицеры, купцы и духовенство продались им и
помогают душить свой народ? Алибек хорошо знает их - Орца,
Чомак, Хота, Кужу, Шахбулат и подобные им прочие шакалы.

Да придет тот день! Тогда Алибек спросит с них за все,
отомстит за все.

Вдруг, словно после внезапного пробуждения ото сна, он слышит
разноголосый хор муталимов, которые зубрят жейну:

- "Хаза" - это, китабун - жейна, мухтассирун - сокращенная,
ал пикху - из праведных..." "из праведных... из праведных..."

Снова и снова слышит он эти слова. Что в том праведного?
Сперва, когда начинаешь читать, веришь всему. Жадно стремишься
вперед, надеясь найти истину в глубинах науки. Пятнадцать лет
трудился Алибек в поисках этой заветной истины. Постиг
познания самых образованных мулл Ичкерии. Затем он пригласил
к себе в учителя одного из ученейших мулл Дагестана. Уверовав
в свою религиозную ученость, вместе с отцом и братьями
предпринял хадж в Мекку, к святой Каабе. Из всех наук,
почерпнутых им в течение пятнадцати лет усиленной учебы, в
чужих краях ему пригодилась лишь одна: знание арабского языка.
Все остальное оказалось напрасным трудом. Он увидел главные
исламские города: Истамул1, Мекку и Медину. Чеченцы считают
святым каждого араба и турка. Алибек и сам считал. Но как он
разочаровался потом в своих оказавшихся напрасными
пятнадцатилетних изысканиях! Кому в тех краях нужны были Бог
да религия? Только богатым да власть имущим. Чтобы угнетать
бедных, держать их в невежестве.

1 И с т а м у л - Стамбул.

Светским владыкам дозволено все. Народу проповедуют
добродетель, а сами делают то, что им выгодно.

"Хаза" - это, китабун - жейна..."

"Зачем нашему народу эти жейны? - говорили Маккала и Берса.
- Ведь мифы из этих жейнов держат его во мраке".

- "Мухтассирун - сокращенная, алпикху - из праведных..."

"Но лучше уж научиться арабской письменности, чем не знать ни
одной. Пусть от этого учение не прибавится, зато люди будут
уметь хоть писать друг другу письма, записывать свои мысли и
думы", - размышлял Алибек.

Муталимы охрипли, заучивая наизусть одни и те же арабские
тексты с переводом на чеченский язык. Взгляды всех то и дело
обращаются к окну. Но Алибек не оглядывается на них. Он занят
своими думами.

"А если убрать эти медресе и учить наших детей русской
грамоте, русским наукам? - Алибек печально улыбнулся. - Но
разве власти допустят этого? В Солжа-Кале1 открыли русский
медресе, чтобы обучать ровно столько людей, сколько необходимо
для управления нами, чтобы сделать их своей опорой на нашей
земле. Для детей Орцы, Дубы, Девлат-Мирзы, Косума. А вот
таких, что здесь сидят, и близко не подпустят".

1 С о л ж а - К а л а - буквально: город на Сунже, Грозный.

Алибек вспомнил, как пятнадцать лет назад несколько чеченских
улемов с помощью одного русского генерала в Солжа-Кале открыли
медресе для обучения детей чеченских бедняков на их родном
языке. Его закрыли через две недели. А другое медресе,
открытое властями, работает и по сей день. Тот, в котором
учатся дети чеченских офицеров, купцов и духовенства.

"Да, надо в конце концов менять положение в Чечне. У всех, кто
живет в нашем крае, должны быть одинаковые права. У мусульман
и христиан. Равные земли и равные права. Только борьба даст
нам и то и другое. Если власти не захотят решить этот вопрос
миром - тогда война...".

Алибек открыл в Симсире этот медресе до своего паломничества
в Мекку, чтобы учить здешних детей читать и писать. Желающих
учиться у муллы Алибека, прославившегося в этих местах не
только своими знаниями, но и благородством и мужеством,
нашлось много. Алибек обучал детей бесплатно. Правда, они
обязаны были обеспечивать медресе топливом, содержать
помещения в чистоте и приносить себе еду. Кроме того,
дополнительно к занятиям по богословию, один день недели
Алибек уделял обучению детей верховой езде, борьбе, стрельбе,
умению лазить по скалам гор и ориентироваться в лесных
чащобах.

Алибека никогда не снедали болезни и недуги. Но сегодня он
чувствовал приступы боли в голове и жар. И тело как-то
обмякло. "Прилечь-то, - думал он, - вряд ли удастся, хотя бы
голову ополоснуть холодной водой. Может, полегчает?"

- Дети, на сегодня, наверное, хватит, - отпустил он муталимов.


Алибек мечтал дать чеченским детям светские знания, сделать
их такими же умными, образованными, как Берса. Но кто их будет
учить? Чтобы обучать их, нужны такие люди, как Берса. А таких
во всей Чечне раз-два и обчелся. В конце концов Алибек решил
посвятить муталимов во все, что он знает сам о родном народе
и других народах. Иногда он приглашал в медресе илланчей1 из
соседних аулов и людей, побывавших в Сибири, чтобы они
рассказали детям об услышанном и увиденном. Однажды он привел
и Васала из Гати-юрта, очеченившегося беглого русского
солдата.

Поэтому муталимы нисколько не удивились, когда их мулла
сегодня вошел в медресе с дечиг-пондуром2, ведя под руку
слепого илланча Хамзата.

1 И л л а н ч а - сказитель.
2 Д е ч и г - п о н д у р - чеченский трехструнный музыкальный
инструмент.

- Ассаламу алейкум! - приветствовал детей Хамзат, уставив на
них свои потухшие глаза.

Марван, старший из ребят, ответил на приветствие.

В такие дни и манера разговора, и осанка, и одежда у муллы
бывали особенными, торжественными. Сегодня на нем была черная
суконная черкеска с серебряными газырями, подпоясанная
наборным ремнем, серебряным кинжалом; на голове его
красовалась высокая папаха из коричневого, с золотистым
оттенком каракуля. Когда он, окинув детей мужественным
взглядом черных глаз, как обычно, улыбнулся, на его округлых
щеках обозначились ямочки.

- Все пришли сегодня?

- Все, - ответил Марван.

- Тогда я начну с того места, на котором мы остановились в
прошлую неделю...

Дети слушали, затаив дыхание, стараясь не упустить ни единого
слова. Печальный, но героический рассказ Алибека увел их в
далекие времена, развернул перед ними картины бедствий горцев,
которые обрушивали на них иноземные захватчики, соседние
феодалы, царское самодержавие...

Даже дятел, все время долбивший за окном ореховое дерево,
казалось, заслушался, прекратив свою работу.

- ...Наш народ не хотел мириться с жестокостью,
несправедливостью и поднялся на борьбу за свою свободу, -
рассказывал Алибек. - Во главе его стал Ушурма из Алдов. Народ
прозвал его шейхом Мансуром. На самом деле он не был не только
шейхом или муллой, но не знал даже той грамоты, которую знаете
вы. Но за ним пошел не только наш народ, под его знамя встали
все горские народы, жившие меж двух морей, угнетаемые царем
и своими князьями. Шесть лет сражались горцы с царскими
войсками. Разбитый в Чечне, он продолжал борьбу в Кабарде;
проиграв сражение там, уходил на черкесскую землю; потерпев
неудачу там, вновь возвращался на родину. В стране эдигов1
царские генералы захватили его в плен и повезли в Россию, там
он пропал без вести...

Вдохновенный голос Алибека вдруг задрожал, ослаб и затих.
Дятел, который умолк было за окном, словно заслушавшись,
возобновил свой труд. В наступившей тишине отчетливо слышно
было отбиваемое его клювом "тик-так, тик-так". Дети, сидевшие
на полу по-восточному, старались незаметно распрямить отекшие
ноги.

- Можно спросить, мулла? - зашевелился сидевший впереди
Марван. - Ты сказал, что этот шейх Мансур не был ни шейхом,
ни муллой. Как же он тогда стал бяччой2?

1 Э д и г и - адыгейцы.
2 Б я ч ч и - вождь, предводитель.

- Чтобы стать вождем, необязательно быть муллой или шейхом,
Марван, - улыбнулся Алибек. - По правде говоря, эти муллы сами
большей частью - трусы. Сказывают, что Мансур был очень
смелым, мужественным и красивым человеком. А кто бывает
смелым, благородным, решительным? Тот, кто любит свою родину,
свой народ, свободу. Шейх Мансур любил эти горы, наш народ,
свободу. За них он боролся, за них он отдал свою жизнь. Таких
вождей немало выдвинул наш народ. Имена одних остались в
сердце народа, их подвиги воспевают в песнях. Но тысячи других
борцов за свободу, достойные памяти народа, позабыты нами...

Приоткрыв дверь и осторожно заглянув, один из младших братьев
Султи знаками позвал Алибека.

- Дада велел тебе прийти домой.

- Зачем?

- К нам Солтамурад пришел.

Алибек повернулся к детям.

- Побудьте немного на воздухе. Когда зайдете, Хамзат споет вам
илли1.

1 И л л и - сказание, былина, баллада, героическая песня.

При последней встрече в Беное с Алибеком Солтамурад обязался
собрать главных единомышленников, поделиться с ними своими
соображениями и сообщить Алибеку решение. Но Алибек никак не
думал, что к нему приедет знаменитый Солтамурад, который
старше него на пятьдесят лет. Поэтому Алибек был немало
удивлен его внезапным приездом.

Во дворе у коновязи стояли три иноходца под великолепными
седлами. Тут же хлопотал младший брат Алибека,
пятнадцатилетний Зелимхан, закладывая лошадям корм из
душистого сена. Огромный мохнатый пес с обрезанными хвостом
и ушами, увидев Алибека, бросился к нему и, разинув пасть и
свесив длинный красный язык, ласкаясь, весело прыгая,
завертелся вокруг него.

С круглым деревянным корытом для теста и ситом в руках от
амбара к дому шла жена Ала-Магомеда. Остальные снохи тоже
суетились, готовя гостям пищу.

В отцовском доме, в кунацкой для гостей, Алибек застал удобно
рассевшегося на почетном месте Солтамурада и сидящего ближе
к окну Олдама. Возле двери стояли Нурхаджи и Косум из
Чеччелхи. Поздоровавшись с гостями за руку и справившись о
житье-бытье, Алибек встал у двери.

- Садись, Алибек-хаджи, - сказал Солтамурад, - спасибо за
уважение к старшим. У нас слишком долгий разговор, чтобы
слушать и говорить стоя.

Все трое пододвинули под себя маленькие табуретки на четырех
ножках и скромно присели. Солтамурад слегка закашлял, потом
на минуту задумался, приглаживая рукой седые усы и бороду.

- После нашей встречи в Беное я пригласил к себе нескольких
человек, - начал он, - Сулеймана из Центороя, Тозурка из
Турты-хутора, Губаха - из Гуни, Янгулби - из Акташ-Ауха,
Лорса-хаджи - из Тевзени. После них приехал из Зумсы Залмаев
Дада, от Умма-хаджи. Короче говоря, мне довелось говорить со
всеми нашими единомышленниками, либо с ними самими
непосредственно, либо через их представителей.

За эти последние двенадцать лет Солтамурад изменился не очень.
Хоть и шагнул он за седьмой десяток лет, все зубы были целыми.
И сам оставался стройным, как тополь. Взгляд такой же острый,
смелый. Одна лишь седина внесла в его черты перемены. Видимо,
он поседел из-за своих вечных бунтарских мыслей. Когда-то он
был одним из младших шамилевских наибов, а во время восстания
под руководством Бойсангура, был его первым помощником. Став
одним из активных предводителей борьбы против царской власти
в Ичкерии, он все же умудрялся не попадать в руки царских
властей. И в день пленения Бойсангура тоже ему повезло: он
пробился сквозь окружение и скрылся вместе с братом Муной.
Бойсангура повесили, Умму и Атаби сослали в ссылку, а поймать
Солтамурада так и не удалось.

С той поры и днем, и ночью, беспрерывно, он был занят заботами
подготовки нового восстания, скитался, бывал во всех горных
аулах ради этой своей заветной цели. Он разоблачал жестокость
и несправедливость царских властей, призывал народ к борьбе,
во всех концах Чечни готовил своих единомышленников к
сегодняшнему дню. Сам он не преследовал корыстных целей, не
стремился стать вождем народного движения. Он даже откровенно
признавался, что для такого сложного и трудного дела у него
не хватает ни ума, ни знаний. Но в нем клокотали чрезмерная
храбрость и отвага, непримиримый дух к угнетателям.

- Что вы решили? - спросил Алибек, когда пауза стала
затягиваться.

- Начать восстание, когда леса покроются листвой. Берса тоже
одобряет это.

- Ты видел Берсу?

- Я ездил к нему.

- Как он себя чувствует?

- Так, по-прежнему мучается.

- А кто это Берса? - спросил Олдам.

- Помнишь того сорокалетнего мужчину, который говорил особенно
горячо, когда двенадцать лет назад мы собрались у меня в
Беное? Друга Арзу и Маккала?

- Ах, да-да! Бывшего царского офицера?

- Тот самый.

- Но ведь он был так молод!

- У него болезнь легких, - с грустью произнес Алибек. - Но
какой он человек, дада! Лучшего ни одна мать отцу не рожала.
Настоящий сын своего народа! Ради народа и ради свободы
отказался от отца родного, от благополучия и от счастья.
Захоти он, мог бы стать генералом как Орцу. И у него были все
возможности для этого. Учился на офицера в Петербурге. Владел
военной наукой. И отец - богатый купец. Но он оказался на
распутье: или последовать примеру других богатеев наших и
стать царским лакеем, угнетать свой обездоленный народ, или
перейти на сторону народа, испить вместе с ним его горькую
чашу. Он избрал второй путь и ему посвятил всю свою жизнь.
Теперь у него нет ни дома, ни семьи, ни близких родственников
по отцу. Больше того, тяжелая болезнь приковала его к постели.

- А где он сейчас?

- У своего дяди по матери живет.

- Но почему же ты его не привезешь к нам сюда, раз он теперь
одинок?

- Я просил его об этом, но он не согласился. Говорит, что
высокогорный климат вреден ему... Значит, если вы пришли к
общему согласию, Солтамурад, я присоединяюсь к вашему решению.

- Но Умма-хаджи не согласен так спешно начинать восстание. Он
требует, чтобы мы согласовали эти вопросы с дагестанцами и
установили единое время для общего восстания.

- Но мы с прошлого года твердим, что они с нами заодно?!

- К сожалению, между нами возникли серьезные расхождения.

- Почему?

- Дагестанские вожди решили отложить восстание, пока не
получат сигнал от Гази-Магома из Хонкара1, а Умма-хаджи
заодно с ними.

1 X о н к а р - так чеченцы называют Турцию.

Алибек возмутился.

- Значит, они считают нас дураками! Хотят подчинить нас
прихотям турок! Помышляют прогнать отсюда русских, привести
турок, сделать Гази-Магому имамом Чечни и Дагестана, посадить
Успана Сайдуллаева на шею чеченцев, Мусу Кундухова - на шею
осетин. Значит, не без основания молва народная о том, что
Гази-Магома, который находится на подачках султана, считает
себя нашим имамом. Нет, Солтамурад, ради турок и этих
султанских лакеев-горцев я не двинусь с места даже ни на один
шаг. И если это зависит от моей воли - то и ни один чеченец.
Мы поднимаемся за свободу нашего народа, а не для того, чтобы
удовлетворить прихоти турок и их горских лакеев.

- Выходит, мы восстанем без дагестанцев?

- Мы не одни. Говорят, в России большая смута. Берса говорит,
что русские и другие народности поднимаются против власти.
Видимо, внешние дела царя тоже плохи. Мне кажется, настало
самое удобное время. Недаром говорят, что кабан, собиравшийся
приладить свой хвост завтра, остался вовсе без хвоста. То, что
не делается своевременно, кончается плохо. Наши цели
расходятся с планами дагестанских предводителей, зато с нами
- народные массы Дагестана. Салатавцы и андийцы готовы
последовать за нами даже сегодня. На сванов и тушинцев мы
также можем положиться. И абхазцы ждут нашего решения.

- Неизвестно, сдержат ли они свое слово.

- Что ж, поднимемся мы сами, - отрезал Алибек. - Хватит
терпеть. Нет сил больше ждать.

Алимхан поставил перед ними круглый низкий стол с кукурузными
галушками, вареным вяленым мясом и колбасой, от которых
поднимался густой пар.

Двое из самых активных организаторов восстания - Косум
Бортигов и Нурхаджи Махтиев - сверстники Алибека. Правда,
Косум на три-четыре года старше его. Все трое остались на
местах, считая неприличным садиться за трапезу со старшими.

- А ну, придвигайтесь! - пригласил их Солтамурад. - Поешьте
со стариками.

- Мы попозже покушаем, - запротестовал Косум.

- Оставь разговоры. Уважение к старшим вы сможете проявить в
другом месте. У нас еще много дел, которые нам надо
обговорить. Ну-ка, не мешкайте.

Немного поскромничав, молодые люди придвинулись к столу.

- В ночь под следующую пятницу мы решили собрать сход
предводителей, - произнес Солтамурад. - Ты не возражаешь,
Алибек?

- Разве могу я возражать? Где мы соберемся?

- На хребте Терга-Дук. Между Саясаном и Беноем.

- Что говорят плоскостные аулы? - спросил Косум.

- Говорят, что готовы, - ответил Алибек.

- А имама вы наметили? - вмешался в их разговор Олдам.

Солтамурад не ответил. Он вернулся к этому вопросу после того,
как все поели и воздали хвалу Аллаху.

- Мы все, Олдам-хаджи, остановили свой выбор на Алибек-хаджи.

Олдам от изумления раскрыл рот, да так и застыл.

- Ты это серьезно? - наконец проговорил он.

- Конечно.

Олдам покрутил головой и укоризненно рассмеялся.

- Скажи на милость, Солтамурад, а я думал, что вы,
организаторы столь важного дела, - люди умные... Оказывается,
я был очень далек от истины.

- Что ты хочешь этим сказать?

- Ну разве можно такое ответственное дело отдавать в руки
юнца, у которого еще молоко на губах не высохло?

- Алибек-хаджи ведь не юнец. Сколько ему лет?

- Двадцать шесть.

- Достаточно. Ему двадцать шесть лет, он один из самых
образованных улемов всей Чечни, да еще и хаджи.

- Важно не учение, а сам человек. Его ум, опыт, мужество.

- Ума и мужества у него хватит для всех. Да еще останутся
излишки.

- Не говори этого, Солтамурад, даже в шутку, - покачал головой
Олдам. - Если хочешь услышать правду, этот мальчишка полез в
это дело против нашей воли. Я, мои сыновья и вся родня готовы
отдать свои жизни за дело народа, за его свободу. Но чтоб
этого мальчишку избрали имамом - об этом и речи не может быть.
Имам должен быть мудрым, опытным, мужественным, уважаемым
всеми. Во главе восстания должен стать или ты, или Умма-хаджи.

Солтамурад вынул из маленького нагрудного кармана бешмета
серебряные часы, нажал на кнопку большой палец, откинул крышку
и посмотрел на время.

- Послушай теперь меня, Олдам-хаджи, - сказал он, опуская часы
обратно в карман. - Не я назвал первым имя твоего сына. Когда
у нас зашел между собой разговор, все, будто сговорились,
назвали имя Алибека-хаджи. А мы с Умма-хаджи уже стары. Нам
за семьдесят перевалило. Мы свое уже и отжили, и отвоевали.
Теперь черед за молодыми, Олдам-хаджи. Пусть они продолжат
дело свободы.

- Нет, Солтамурад, сами вы сварили похлебку, сами хлебайте ее.

- Не бойся, мы свою долю не дадим съесть другим, если даже это
будет яд.

- Ну ешьте на здоровье, но не вешайте это имамство на шею
мальчишки. Вам легко вытолкнуть этого глупца вперед и в случае
чего уйти в кусты.

- А мы никогда не убегали, Олдам-хаджи, впредь тоже не
собираемся убегать, - седые кустистые брови Солтамурада
нахмурились. - Если ты имеешь в виду то, что в день пленения
Бойсангура я спасся бегством, знай, что я бежал не из
трусости, а чтобы не попасть в руки врага, не умереть
понапрасну. Я пробился и спасся, чтобы продолжить борьбу за
свободу и погибнуть в бою с оружием в руках.

- Прекратите спор, - вмешался Алибек. - Имамом будет только
тот, кого изберет народ. Ты тоже неправ, дада. Не всегда же
будет так: твоим сыновьям молоко, а другим - кровь. Кроме
того, я никого из вас не прошу следовать за собой. За
Ала-Магомедом, Алимханом и Арапханом тоже я оставляю право
решать самим, как им быть. Хотят - пусть идут со мной, не
хотят - пусть остаются дома. Я же выполню свою клятву бороться
до последнего вздоха за свободу. Это мое последнее слово.

Твердое слово Алибека положило конец спорам. В комнате
воцарилась тишина. Ала-Магомед, молчавший до сих пор, не желая
лезть вперед отца, засуетился, собираясь что-то сказать.

- Мы не разлучимся при любых обстоятельствах, Алибек, - сказал
он. - Выбери путь, который подсказывает тебе твоя совесть. А
мы, братья, последуем за тобой.

- Если вы идете за мной как братья, не одобряя избранный мною
путь, этого не следует делать, - грубо ответил Алибек. - Мне
нужны братья по духу. Каждый должен последовать зову сердца
и отвечать за свою голову. Я не знаю, чем кончится наше дело.
В случае поражения нас ждет суровая расплата. Хотя вы никогда
этого не скажете вслух, но завтра в душе у вас может
зародиться укор, что я явился причиной вашего несчастья.
Каждый из вас сам должен решить, как ему быть. Ладно, с этим
все. Ну, а о ваших замыслах, Солтамурад, я уже слышал от
Берсы. Над этим я долго раздумывал. Правда, не поделился
своими мыслями с отцом и братьями. Если внять моему голосу,
то во главе восстания должны стоять известные в крае и за его
пределами, умные, опытные и мужественные люди. Я лично против
вашего решения. Но готов отдать жизнь за наше общее дело.

Солтамурад, который слушал его, облокотившись на подушку, сел.

- Я высказал тебе волю нескольких предводителей, Алибек-хаджи.
И ты имеешь право отказаться. А если народ предложит тебе
имамство?

Алибек задумался.

- Я не имею права идти против воли народа. Все же мне хочется
заранее в присутствии Косума и Нурхаджи поставить одно
условие. Если вы, старшие, думаете использовать меня как свое
орудие и за моей спиной самовольничать, тогда забудьте мое
имя. Руководитель восстания, кто бы он ни был, должен быть
облечен единовластием. Я это говорю потому, что цели и взгляды
многих старейшин, вернее, стариков, если не в корне, то во
многом расходятся. Если вы примете наши условия, тогда я
подчинюсь воле старейшин.

Солтамурад растерялся.

- Что тебе не нравится?

- Вы же знаете. Во-первых, я против газавата, на который
толкают нас Юсуп-хаджи, Хуси-хаджи и некоторые другие. Цель
моих единомышленников - земля и свобода. Вернее, добиваться
уравнения нас землей и правами с казачьим населением края..
Всякий, кто борется за это, - будь он мусульманин или
христианин, он мой друг и единомышленник, а кто против этого
- он мой враг. Во-вторых, от меня не будет пощады никому, кто
выступит явно или тайно против нашего общего дела, - пусть это
будет хаджи, мулла, отец мой или брат. Этого же я потребую и
от вас всех. В-третьих, мне не нравится поведение Умма-хаджи.
Безусловно, нам нужна поддержка и извне. Говорят, утопающий
ухватился даже за змею. Но с кем бы мы ни заключили союз, я
не допущу, чтобы продавали и предавали честь, свободу моего
народа. И последнее, если вы имамство доверите мне, я буду
советоваться с вами, но буду поступать справедливо. Вернувшись
к тем, кто послал тебя, передай им наш разговор, и если они
не согласны с моими требованиями, забудьте мое имя.

Убедившись в том, что разговоры на этом окончены, Солтамурад
скользнул к краю тахты и, положив на колени огромные
волосистые руки, глянул на свою обувь, поставленную возле
двери.

- Хорошо, Алибек-хаджи. Некоторые твои мысли я одобряю. Не все
будет и по-твоему, и не всему быть тому, о чем думаем мы,
старшие. Постараемся найти какую-то середину.

- Нет, Солтамурад, середине не быть, - поднялся Алибек. - Не
трудитесь зря в поисках каких-то обоюдно выгодных путей. Если
ты считаешь, что вы с Умма-хаджи уже стары, и дело надо
передать в руки молодых, тогда подчиняйтесь нам.

- Ну а кто твои единомышленники?

- Со мной Рохмадов Берса, Яхсиев Ханбетир, Пиркиев Янгулби,
Гериев Арсахаджи, Ших-Алиев, Ших-Мирза, Залмаев Дада, Ишиев
Буга, Апаев Мита, вот этот Косум, Нурхаджи и многие другие.

Солтамурад натянул придвинутую к нему обувь и тяжело поднялся.

- Хорошо, Алибек-хаджи. Что касается меня, то я готов
поддержать тебя, но за Умма-хаджи и остальных пока не могу
поручиться.

Отправив гостей, Олдам, Ала-Магомед, Алимхан и Арап-хан
вернулись в дом. Олдам не стал садиться. Долго стоял он,
уставившись в пол, погрузившись в раздумья. Потом подошел к
сыну и внимательно посмотрел ему в глаза.

"Не хватайся за бороду отца, но, ухватившись, не отпускай ее",
- говорится в пословице, - он положил руку на плечо сына. -
Иди по избранной дороге. Да поможет тебе, твоим товарищам,
всем нам всемогущий Аллах...


                      ГЛАВА IV

               ЛЮДИ И ХАРАКТЕРЫ

                             Если ты человек, то не называй
                             человеком того, кто не заботится
                             о судьбе своего народа.

                                                 А. Навои

                             1

Рассыльный аульского старшины хромой Даси приковылял к двору
Кайсара и остановился возле изгороди.

Даси слыл в ауле тихим, добрым человеком, но с самого детства
не мог устроить свою жизнь и жил в крайней нужде. В
шамилевское время он был подростком, чтобы участвовать в
войне, но последовав за Бойсангуром, как по божьему наказанию,
в первом же сражении получил тяжелое пулевое ранение и был
доставлен домой с изувеченной тазовой костью. И без того не
отличавшемуся особой привлекательностью в глазах девушек, Даси
долго пришлось влачить холостяцкую жизнь. Она длилась бы еще
дольше, если бы Ахмед Акбулатов, принимающий участие в
радостях и горестях людей, не вмешался в его судьбу и не
сосватал за него Васалову дочь Хозу.

Счастье, говорят, ходит за счастливым, но и несчастье следует
за несчастным по пятам. Бедность из отчего дома Хозы
последовала за ней и присовокупилась к бедности Даси.
Безземельный Даси облюбовал солнечный склон, очистил его от
боярышника и построил там времянку. Почти каждый год у них
рождался ребенок, но все, кроме последнего, были девочки. С
помощью тестя Васала и его друзей он засевал с горем свой
скудный надел, но урожая, снятого с него, не хватало даже на
зиму. За работу рассыльного старшины ему припадали гроши на
соль и керосин, и Даси, довольствуясь этим, ковылял по аулу,
влача свою искалеченную ногу.

Хоть и был Даси безобидным человеком, но никому не нравилось,
когда он направлялся к его дому.

Кайсар, только что вернувшийся с поля, распряг арбу и
собирался гнать быков на водопой. Облокотившись на плетеную
изгородь, Даси поздоровался с хозяином.

- Ва алейкум салам! Заходи, Даси, - подошел к нему Кайсар. -
Как дела? Как там Хозу и детишки?

- Баркалла, все живы-здоровы.

- Так что же, ты по своему делу пришел или юртда прислал?

- Юртда.

- Что нужно от меня этой харе?

- Чтобы ты пришел в канцелярию как можно быстрее.

Велев жене Макке сводить быков на водопой, Кайсар прямо в
своей рабочей одежде направился к центру аула.

Канцелярия аульского старшины находилась в доме Шахби. Не
прошло и месяца после того, как хозяин дома отправился в
Турцию, а Хорта превратил его жилье в собственность местной
власти. После Хортиного дома это было лучшее в ауле строение,
крытое русской черепицей, с двустворчатыми дверями,
застекленными окнами, с деревянным полом и потолком. И все же
за деньги, которые Хорта собрал с людей, якобы для покупки в
интересах аула этого дома, можно было бы купить по крайней
мере два таких дома. Люди, конечно, знали, что старшина их
надувает. Но Хорта клятвенно уверял их, что он выложил такую
сумму Шахби из своего кармана.

Во дворе канцелярии Кайсар застал несколько человек и
милиционера Чонака, расхаживающегося на крыльце. Чонака
работал милиционером в Зандаке, но наведавшись в аул,
обязательно посещал родную его духу канцелярию. Пристав
назначал милиционером человека из другого села и другого
тейпа, чтобы он не был связан с людьми кровным родством и по
этой причине не скрывал преступлений, был беспощадным ко всем.

Хорта был один в пустом кабинете. Кабинет был хотя и не
роскошен, но чист и уютен. Сияли чистотой свежепобеленные
стены, зеркально блестели покрашенные белой краской двери и
окна. Длинный стол, покрытый черным лаком, на резных ножках,
стеленный зеленым сукном. Около стола - два мягкие кресла и
длинная скамейка, поставленная вдоль стены во всю длину. В
других аулах ни у одного старшины не было такой роскошной
канцелярии. Все это было приобретено честолюбивым Хортой за
счет жителей аула, с которых он собирал поборы под разными
предлогами.

Тыча пальцем в бумагу, Хорта вычислял что-то на счетах. Не
отрывая палец от бумаги и не поднимая головы, он невнятно
ответил на приветствие Кайсара и указал ему на длинную скамью.

- Садись.

Хорта наконец закончил операцию с цифрами и, видимо, очень
довольный результатами, потирая руки, широко улыбнувшись,
повернулся к Кайсару.

- Хорошо, парень, очень хорошо... Знаешь, зачем тебя вызвали?

Из коротких перемолвок с людьми во дворе Кайсар уже знал,
зачем он его вызвал, но виду не подал.

- Не знаю, Хорта. Даси ничего мне не сказал, передал только,
что ты вызываешь в канцелярию.

Хорта положил свои волосатые руки на стол, сделал глубокий
вздох, плотно сомкнув губы, раздул лоснящиеся от жира щеки,
потом с шумом выдохнул:

- Жители вашего купа1 до сих пор не выплатили половину налога
за прошлый год.

1 К у п - квартал.

- Да, это так.

- Почему же не платите?

- Не в состоянии. В нашем же купе одни бедняки: Васал, Мачиг,
Даси, Эсет и семьи Али и Маккала.

- Не говори мне о последних двух. Али с Маккалом сами довели
свои семьи до несчастья. Идти против властей! Вздумали
свергнуть царскую власть, крепкую как кремень! Ничего, там
проучат. Вернутся - будут, как ягнята. Конечно, если вернутся
живыми. А бедность ваших людей, - это меня не касается. Долг
государству следует немедленно выплатить. Налоги государством
возложены на аул. И платить их должен аул.

- Если на аул налагались, то и распределить их надо было по
справедливости.

- А разве они распределены не по справедливости? Подсчитали,
сколько домов в ауле, и на каждый дом поровну...

- В том-то и вся беда. Почему ты обложил поровну бедных и
богатых?

- Я же говорю тебе, что государство требует налог от аула. Мы
же не должны содержать Мачига, Даси и иже с ними за то, что
они бедняки. Если ты такой сердобольный, то долги за бедняков
вашего купа выплачивай, как это делаем мы!

- Но ведь вы не задаром уплачиваете их налоги, - не сдержался
Кайсар. - Если власть требует рубль, вы от себя добавляете еще
два и взимаете три рубля. Уверяете, что заплатили два рубля
за них, и обираете этих бедняг до нитки.

Густые брови Хорты вздулись и сошлись на переносице.

- Ты, парень, не лезь туда, куда не следует. До конца этого
месяца рассчитайтесь с долгами, которые числятся за вашим
купом. Все!

- Я этого не сделаю. Взымайте сами.

- Власти тебя поставили старшим в купе. И ты же будешь
отвечать перед властями за двадцать закрепленных за тобой
дворов.

- С сегодняшнего дня эту почетную должность я оставляю тебе.

Хорта сначала хотел было ударить кулаком по столу и угрозами
припугнуть его. Но, когда он со своими жабьими глазами
уставился на него, Кайсар и глазом не моргнул. Хорте не
понравилось смуглое, худощавое, чуть вытянутое лицо Кайсара,
его большой горбатый нос, ершистые, черные усы и черные глаза,
в которых сверкали молнии. Кроме того, Асхад неоднократно
предупреждал его о том, что Кайсар - сущий разбойник. Хорта
через силу скривив губы, заставил себя улыбнуться.

- Молодой человек, во-первых, я ровесник твоего отца,
во-вторых, я посажен сюда властью, чтобы отвечать за тебя и
за весь аул. То, что ты мне говоришь, ни в какие рамки не
лезет. И как бы мы с тобой ни брыкались, власть свое сделает.
Кто пойдет против нее, того она пошлет следом за Али и
Маккалом.

- Бедные люди недовольны тем, что их обложили налогом вровень
с богачами. У них дома нет даже чурека кукурузного, а вы с них
требуете огромные деньги, за которые можно купить хорошего
быка!

- Это ты властям скажи, парень, а не мне.

- Но ведь ты представляешь власть в этом селе. Тебя же не зря
называют "юртда". Вот поди ты и скажи начальнику округа, что
жители нашего аула бедны, нищи и голодны.

- Есть власть и над начальником округа.

- Так доводите наши нужды поочередно до высших начальников.
Вплоть до царя.

- Ну хорошо. Я доведу твои слова до пристава. Он приведет
солдат из Ведено или из Герзель-аула, что находится тут под
носом. А они заберут и уведут вашу последнюю коровенку. Я тебя
предупреждаю, чтобы потом не обвиняли меня. С этим все. Завтра
из нашего аула надо отправить с десяток арб. Возить дрова в
Хасавюртовскую крепость. Ну их-то я из других купов пошлю. От
своего купа отправьте конную подводу в крепость Герзель-аул,
чтоб завтра к десяти часам утра там была. Какие-то офицеры
едут из Грозного в Хасав-юрт. Она должна доставить их.

Кайсар заупрямился.

- Тебе же известно, что многие еще не управились с севом.

- Остопиралла!1 - хлопнул себя старшина по колени и покачал
головой. - Выходит, что я слепой и не вижу ничего?

1 О с т о п и р а л л а (араб.) - Аллах велик.

- Видать-то ты видишь, да только жалости у тебя нет в сердце.

- Что бы ты на моем месте сделал?

- Сказал бы, чтобы людям хотя бы заплатили за то, что они
трудятся, да еще со своим транспортом. Их же на неделю, на
месяц отрывают от собственных дел на полях и по хозяйству,
заставляют работать до седьмого пота и лишь тогда отпускают
домой. И хоть бы чурек дали, не говоря уже о плате. И еще их
ругают, поносят на чем свет стоит. Все это ваша вина, верных
слуг властей.

То ли от жары, то ли от испуга, шея Хорты покрылась потом, он
вскочил как ошпаренный.

- Парень, отец твой, Аюб, упокой Аллах его душу, был моим
большим другом. - Он стал вытирать шею большим красным
платочком. - Только лишь из-за уважения к нему прощаю тебе
твои грешные мысли против властей. Но чтоб завтра до восхода
солнца подвода была в Герзель-ауле. Иначе пеняй на себя!

"И надо же было мне стараться усовестить этого бурдюка Хорту?
- размышлял Кайсар, выйдя на улицу. - Собственно, в его руках
нет никакой власти. Холуй несчастный!"

Кайсар, не заходя, миновал свой дом и пошел к Васалу. Еще
издали увидел он отца и сына, которые - один снаружи, а другой
снутри - трудились, ставя изгородь вокруг сада.

- Ассалам алейкум, да будет благодатным ваш труд!

- Ва алейкум салам, да отблагодарит вас Аллах за добрые слова.

- Эта изгородь, Васал, век будет стоять. Дай-ка и я немного
поработаю. Машаллах, какие замечательные колья! - Кайсар
сильным ударом вбил в землю дубовый кол.

- Нынешний год, к счастью, будет дождливым.

- Дай бог. В прошлом году была сильная засуха.

Васал и Юсуп толстыми грабовыми хворостями плотно плели
изгородь. Кончив начатую сторону, Васал подтянулся руками.

- Ладно, оставим работу. Вечер уже. К тому же, Кайсар, ты,
видимо, по какому-то делу?

- Хорта вызывал в канцелярию.

- Что же надо было этому борову?

- Говорит, чтобы поживей налог выкладывали.

Кайсар рассказал о разговоре со старостой. Юсуп, как и отец,
русоволосый, с голубыми глазами и веснушчатый, возмутился.

- Вот свинья! Всадить бы ему пулю в лоб!

- Причем тут Хорта? - прикрикнул на него отец. - Власти во
всем виноваты.

Кайсар дал отцу и сыну отвести душу, потом отвел Васала в
сторону.

- Сказал, чтоб я завтра в Герзель-аул отправил пароконную
подводу. Придется тебе поехать туда.

- Но у меня же нет ни подводы, ни лошадей.

- Запряжешь мою и Булатову лошадей.

- Неужели больше некому, кроме меня, старика?

Кайсар оглядел Васала с ног до головы. Ему было не более
шестидесяти лет, но выглядел он старше восьмидесятилетнего
старика. Белая, как снег, короткая бороденка, длинная
морщинистая, как у старого вола, шея, впалые щеки, мозолистые,
потрескавшиеся руки с синими жилами, согнувшаяся словно дуга
спина.

- Все-таки придется тебе, Васал. Надо везти оттуда в Хасав-юрт
каких-то офицеров. Прикидывайся дурачком, скрывай, что ты
знаешь русский язык, лови каждое оброненное ими слово. И
постарайся узнать, сколько у них вооруженных людей в
герзельской и хасавюртовской крепостях...

- Выходит, это приказ?

- Это приказ, Васал. Еду на дорогу возьми у меня. Но поезжай
утром пораньше. Чем раньше ты туда приедешь, тем больше
увидишь.

Васал ничего не ответил. Ведь долг воина - выполнять приказ.

Проходя мимо дома Али, Кайсар услышал голоса и завернул во
двор. Там стояли нераспряженная пароконная бричка, трое
каких-то гостей, а Умар и остальные хлопотали, принимая их.

- Кто эти люди? - спросил он у бегущего куда-то и сияющего
Усмана.

- Сын Андри и Яшка!

Айза и Эсет, приветствуя гостей, повели их в дом.

- Ох, что это за гости? Издарасти, Ванька! - пожал им руки
Кайсар и крепко обнял сначала одного, потом другого. -
Издарасти, Яшка! Как дела, хорошо дела?

- Здравствуй и ты, Кайсар!

- Вы откуда взялись?

- В гости приехали! Вас же давно у нас не было!

- Как дома? Андри как там? Наташ здорова?

- Не задерживай их, Кайсар. Потом поговорите, - Айза взяла
Ивана под руку и потянула в дом. - Идем в комнату. Они ехали
издалека, устали бедные.

В комнате, предназначенной для гостей, было чисто. Гости
расселись поудобней на глиняной наре с подостланной пестрой
кашмой. Не успели они перекинуться и несколькими словами, как
ворвались в дом Васал и Булат, которым Усман передал радостную
весть. Снова начались многочисленные вопросы, радостные
возгласы. Васала больше всего заботила судьба своего друга
Корнея.

- Почему он так долго не появляется у нас? Здоровы ли они?

- Все хорошо. Он теперь остепенился.

- Это что значит?

- Ты-то знаешь. Он не абречествует теперь.

- Да, ведь мы же с ним уже стар, Ваня. Стар, устал, обнищал.
Короче говоря, отжили свой век. Что нового в вашей стороне?

- Ничего.

- Но поговаривают, что война будет?

- Дела, видно, не совсем нормальные. Вряд ли случайно призвали
на службу казаков, да формируются иррегулярные полки.

Со двора донеслись крики кур. Усман с Магомедом гонялись за
ними по всему двору, ловили на убой для гостей.

- А вы почему пожаловали?

- Будем строить мельницу для вашего старшины.

- О-о, об этом здесь давно судачат. Когда же успели вы
договориться с ним?

- С неделю назад сын его к нам приезжал.

- И вы собираетесь строить мельницу этой собаке?

- Не ему, а нам ее строят. Нам же легче спуститься к Аксаю,
чем ездить в такую даль, на кумыцкие мельницы, - сказал
Кайсар.

- Долго будете здесь?

- Не знаем. Смотря, как Хорта будет поставлять нам необходимый
материал.

- А Андрей приедет?

- Он тоже приедет на днях. Покажет нам, как, что делать.

За трапезой Васал то и дело поглядывал на гостей. Будто бы и
невелик срок - эти прошедшие двенадцать лет. А вот у этого
Яшки, когда он впервые приехал в Гати-юрт, не было ни одного
седого волоса на голове, ни одной морщинки на лице. Сейчас он
совсем не походит на прежнего. Голова покрыта густым инеем.
Вокруг глаз легли морщины. И голос стал хрипловатым. Только
руки остались такими же шершавыми. А Ваня превратился в Ивана
Андреевича... Все-таки как быстро летит время!

Друзья поели и еще сидели долго, беседуя.

После ужина пришел Хортин сын Асхад, прослышав, что прибыли
его работники. Не удостоив присутствующих приветствием и не
справившись у гостей, как они доехали, он сразу же приступил
к своему делу.

- Ну, собирайтесь, пойдем к нам.

Иван посмотрел на Булата.

- Они останутся здесь, - сказал тот.

- Я не могу оставить их здесь бездельничать. Будут приходить
к ним люди с просьбой чинить им то одно, то другое. А мне
надо, чтобы они работали на строительстве от зари до зари. Я
подготовил специально для них комнату.

- Хоть мы и бедны, но комната для гостей и у нас найдется. И
слава богу, пока что чурек тоже есть.

- Давайте собирайтесь, быстрее.

- Мы здесь останемся, Асхад, хотя бы на сегодня.

- Навсегда, - добавил Булат.

- Ну хорошо, - косо посмотрел Асхад сначала на Булата, потом
на гостей. - Но с рассвета чтобы были на работе.

- Где бы ни жили, мы честно выполним наш договор, так что за
работу тебе беспокоиться нечего. Но мы все же переедем к тебе.
Нам будет легче жить отдельно, - сказал Иван.

- Вот, так бы давно. Тогда завтра утром к восходу солнца я жду
вас. Пойдем смотреть место. До свидания.

Когда Асхад вышел, оставшиеся переглянулись.

- Трудновато придется вам работать с ним, - сказал Васал,
покачав головой.

- Ничего, Василий, - успокоил их Яшка, - мы таких драконов
много перевидали. А эти ваши перед ними просто пиявочки.

- Лошадей распряг? - спросил Булат Умара, заглянувшего в
кунацкую.

- Да. Напоили и корм дали.

- И кукурузу насыпь.

- Я Усмана послал.

Васал и Кайсар, оторвавшись от своих дел, заспешили домой.

- Мы скоро вернемся и заберем гостей ко мне, - сказал Кайсар.
Он хотел пойти домой, чтобы подготовиться к приему гостей.

- Сегодня нас, пожалуйста, оставьте здесь. Эту ночь я хочу
провести в доме моего отца, - извинился Иван.

Когда Яшка вышел провожать его, Васал остановился у калитки.

- А кто это третий с вами приехал?

- Мой товарищ.

- Что он твой товарищ, я понимаю. Что-то раньше я не видел его
с вами.

- Товарищем я его назвал в другом смысле. Как и я, лет
шестнадцать тому назад, он тоже сбежал из России, пустив
красного петуха в имении своего помещика. Наши судьбы
удивительно схожи. Но я приехал с молодой женой, а Михаил -
один, как перст. Ему уже под тридцать, но еще не женат. Не
было возможности. Станичным властям я представил его как
своего брата. Если власти узнают правду, наши дела с ним будут
очень плохи. Мы с Андреем Никитичем решили посоветоваться с
вами и на некоторое время оставить его в Гати-юрте.

- Зачем советоваться? Пусть остается. Здесь он будет в
безопасности, как у Христа за пазухой.


                             2

Васал приехал в крепость Герзель на час раньше условленного
времени. Увидев на посту у ворот рыжего солдата, он хлестнул
кнутом лошадь, чтобы проскочить мимо него. К счастью Васала,
солдат держал в руках кисет и старался набить табаком трубку,
а крепостные ворота из толстых дубовых досок были открыты.

- Стой! Куда ты, проклятый! Лексей, задержи его! Эй, чтоб ты
сгорел в адском пламени!

Солдат не успел разобрать толком, чего от него хотел часовой,
а Васал ворвался во двор крепости, не торопясь, слез с подводы
и принялся спокойно разнуздывать лошадей.

- Ну-ка, вон отсюда! Вон быстрее! Разворачивай! - вникнув
наконец в происходящее, подбежал к нему тот солдат и, взяв под
уздцы, потянул лошадей к воротам.

Васал притворился рассерженным.

- Дурной урус! Арба эпсар есть! - отталкивал он солдата и
показывал пальцем на дом начальника гарнизона. - Эпсар тебя
урбит.

Боясь, что его быстро выставят за ворота, Васал старался
охватить взглядом крепостной двор. Прежде всего он обратил
внимание на две пушки, которые стояли под чехлами перед
казармой. В это время подошли еще два солдата.

- Почему здесь оказался этот басурман?

- Митрий, зачем ты его впустил?

- Но! Разворачивай!

- Эй, не спешите, может, его сюда работать прислали.

Васал, будто ничего не понимая, стоял разинув рот, тараща
глаза на каждого, кто заговаривал.

- Что это за шум здесь? - услышал он сердитый окрик с крыльца
дома начальника. - Кто этот чеченец?

- Не знаем, ваша честь, ворвался сюда как сумасшедший.

- А часовой? Он для чего поставлен?

- Не успел задержать...

- Кто у ворот на часах?

- Недоноскин Митрий...

Толстый, высокого роста войсковой старшина, в парадной форме,
чисто выбритый, с красиво закрученными рыжими усами и
бакенбардами, спокойно сошел с крыльца и подошел к солдатам,
столпившимся у подводы. Солдаты расступились, и Васал остался
один перед ним. Когда-то вытягивавшийся перед офицером в
струнку и не смевший дышать, теперь Васал смело смотрел в его
красные от пьянки глаза. От офицера тянуло водочным перегаром.

- Откуда ты? Ишхой-юрт? Кошкельды? Бильта-юрт?

- Гати-юрт, Гати-юрт! - радостно засмеялся Васал, указывая
кнутовищем в сторону верховья Аксая. - Гати-юрт, юртда Хорта.

- Понятно. Знаю вашего Хурду. Этого пузача. Задай лошадям
корму и будь начеку. Ясно тебе? И нашел он такую же глупую
скотину, как и сам. Куда девался Межи? Разыщите его, пусть
втолкуют этому, что к чему! А ты, урядник, за расхлябанность
на посту посади солдата Недоноскина на гауптвахту. А теперь
- разойдись!

Солдаты рассыпались в разные стороны, и Васал остался один.
Но не прошло и минуты, как к нему подбежал запыхавшийся
чеченец лет тридцати, в черкеске из черного сукна, опоясанный
наборным ремнем, с кинжалом на поясе и в низкой коричневой
папахе, надетой по-казачьи набекрень. Он откашлялся, провел
рукой по тонким усам и устремил на Васала свои крысиные глаза.

- Откуда ты, старик?

- Из Гати-юрта.

- Задай корму лошадям. Через час поедешь сначала в Хасав-юрт,
а потом Кешень-Аух. В пути будь осторожен. Где дорога плохая,
поезжай медленней. Ты офицеров везешь. Если с их головы упадет
хоть волос, от тебя и твоей семьи даже пепла не оставят. Ты
слышал?

- Слышал, слышал. Ничего с ними не случится. А ты в каком тут
чине? А тот, что зашел, наверное, полконак? - спросил Васал,
прекрасно зная, что стоящий перед ним - прапорщик, а тот
ушедший - войсковой старшина.

Чеченец ушел, не удостоив его ответом. Поправив торбы и
осмотрев колеса, Васал облокотился на подводу и стал ждать.
Он вынул из кармана кисет, выбрал из листьев от кукурузного
початка самый тонкий и белый и, сворачивая сигару с крепким
самосадом, прощупывал глазами территорию крепости. Большинство
солдат занимались ремонтом высокой, местами попортившейся
каменной стены. Неведомо откуда присланные чеченцы из соседних
селений на своих поводах возили из Аксая камень, песок и воду.

Но никого из них не пропускали вовнутрь крепости. Ремонтом
руководил какой-то хилый очкастый офицер. Он иногда поднимался
на стену и визгливым голосом матерно бранил работающих по ту
сторону чеченцев. В восточной части четырехугольного двора
крепости, под длинным навесом, к плетеной кормушке были
привязаны с полсотни лошадей. Двое солдат клали им зеленое
сено. Там же стояло несколько подвод, бричек и старый
тарантас. По подсчетам Васала, здесь насчитывалось всего две
роты пехотинцев и полсотни кавалеристов. Но эти теперешние
солдаты нисколько не походили на однополчан Васала. Обрюзглые,
ленивые, заспанные.

- Эй, старик!

Васал глянул в ту сторону, где стояла скирда сена, и увидел
чеченца-переводчика.

- Гони свою подводу сюда! - махнул тот рукой.

С помощью переводчика Васал набил подводу мягким душистым
сеном.

- Подъезжай вон к тому крыльцу, к самым ступенькам. Сейчас
отправитесь в путь.

Только Васал поставил подводу в указанное ему место, как двое
солдат вынесли два чемодана и непромокаемые плащи и уложили
их в кузов. Вскоре вместе с войсковым старшиной, смеясь и
весело переговариваясь, вышли молодой капитан и штатский с
портфелем в руке.

- Ну, господа, - протянул гостям руку старшина, - не взыщите
за неудобства во время пребывания у меня в гостях. Как
говорится, богат тот, кто отдает, чем богат. Дорогой капитан,
я уверен, что жизнь кавказских войск вам понравится. А вы,
Яков Степанович, напишите о трудной, но славной жизни наших
солдат.

- Посмотрим, господин Чекунов. Ведь цель моего приезда именно
эта, - сказал штатский, усаживаясь рядом с Васалом.

По уклончивому ответу штатского, Васал понял, что его
абсолютно не интересует солдатская жизнь. Нетрудно было
заметить, что он не испытывал симпатии ни к тому старшине, ни
к сидящему рядом с ним капитану. В глазах этого задумчивого
человека жила какая-то непонятная для Васала глубокая тоска.


                             3

Выезжая из крепости, Васал увидел на посту другого солдата и
понял, что приказ старшины уже выполнен. Митрич теперь,
очевидно, сидит на гауптвахте. Васал знает эти тесные четыре
стены, четырехугольная камера по два метра вдоль и поперек,
холодный бетонный пол. Высоко в стене маленькое оконце, в
которое скудно сочится свет через железные крестообразные
решетки. В сутки раз в окошко двери подают кусочек черствого
хлеба и кружку воды. Это еще ничего, если сравнить с тем, что
было во времена службы Васала. Стягивали вниз штаны,
закатывали вверх рубаху и били прутьями по мягкому месту.
Когда Васалу вспомнилось это, по телу его пробежала холодная
дрожь...

Когда, выехав на Военную дорогу, подвода свободно спустилась
в долину Аксая, то бесшумно скользя по рыхлому песку, то
заставляя скрипеть речную гальку или грохоча по булыжнику,
переправилась на другую сторону, Васал погнал лошадей во всю
прыть.

На участке, где когда-то в ермоловские времена по обе стороны
вырубили лес так, чтобы выстрелы из лесу не достигали
проезжающих по дороге войск или обозов, офицер повернулся к
сопровождавшим их двум солдатам:

- Откуда вы родом?

- Я из Рязани, а этот, Курносов Лексей, из Тамбова, - ответил
рыжий здоровенный солдат с пышными усами.

- Значит, мы с тобой земляки, выходит. Давно служите на
Кавказе?

- Третий год.

- Как проходит служба?

- Слава богу, не жалуемся, - грубо ответил солдат.

Курносов исподтишка ткнул товарища локтем в пах. Круглолицый
Курносов, со вздернутым кончиком носа и острым взглядом всегда
смеющихся глаз, прыснул хитрым смешком.

- Жены у вас дома есть? - спросил капитан.

- Жен нет, но есть невесты. Если, Бог даст, вернемся живыми
домой, сыграем свадьбы, - сказал он.

- А они будут вас ждать? Мужицкие бабы бывают слишком
любвеобильными. Как бы ваши невесты не скрутились с Иванами!

- Ну и бог с ними! Если не хватит терпения дождаться нас,
пусть хоть на чертовы рога лезут.

- Молодец солдат! А зовут-то тебя как? - повернулся капитан
к рослому солдату.

- Попов Елисей.

- А по отчеству?

- Иваныч.

- Ну а какие, Елисей Иваныч, ваши отношения с чеченцами?

Попов косо посмотрел на офицера, отвернулся и замолчал.

Курносов хмыкнул.

- Отличные. Разве они не такие же люди, как мы? - ответил он
за товарища.

Капитан снял с головы форменную фуражку, положил ее рядом на
сено, пригладил рукой длинные свои волосы, которые
только-только начали седеть на висках, и отстегнул крючки
воротника.

- Что ни говори, Яков Степанович, а волк все равно в лес
смотрит, - обратился он к штатскому. - Удивительное дело: эти
мужики, какому бы роду и племени ни принадлежали, какую бы
веру ни исповедовали, друг за друга заступаются и держатся
друг за друга. Вы слышали? Если слушать их, эти чеченцы -
невинные ангелы! Однажды они ворвутся к тебе темной ночью,
когда ты будешь во сне миловаться со своей Марусей, перережут
тебе кинжалом глотку, - уж тогда-то вы по-другому запоете!

Попов, видимо, собираясь что-то сказать, зло посмотрел на
офицера, но, глубоко вздохнув, промолчал.

Капитан подумал, что солдат боится заговорить с ним в
открытую, и вызвал его на беседу.

- Говори смелее. Надо же нам за беседой укоротить эту длинную
дорогу. Я здесь человек новый, не знаю край, нравы людей.

Курносов ухмыльнувшись, вступил в беседу с офицером.

- Я слышал от старых солдат, которые воевали здесь в прежние
времена, что во время своего налета, чеченцы прежде всего
перерезали глотки офицерам, - серьезно заговорил Курносов. -
А один даже говорил, что офицеров, которых особенно
ненавидели, они не убивали, а просто кастрировали. Делали это
умышленно, чтобы предоставить свободу мадмуазелям, которые
ждали их возвращения, не имея права выходить замуж за других.

- Что вы скажете на это, капитан? - рассмеялся Яков
Степанович. - Эти солдаты не такие уж тупые, как вы считаете!

- Хитрые псы! Вы из крестьян?

- Конечно. Разве дворяне тянут солдатские лямки да эти тяжелые
ружья? - зло бросил Попов.

Курносов снова ткнул товарища локтем в бок.

- Между прочим, Яков Степанович, говорят, что лет
пятнадцать-шестнадцать тому назад по этим дорогам нашим без
охраны целой роте солдат опасно было проезжать. А теперь такое
приволье! Наше правление, усмирив их, отучило от своих
разбойничьих нравов. С тех пор, как приехал в Чечню, я не
встретил ни одного вооруженного чеченца. Видишь нашего
извозчика? Искалеченная рука, шрам на шее. Бьюсь об заклад,
что обе раны он получил во время своих разбойничьих набегов
на нашу сторону.

"Относительно одной ты не ошиблась, собака!" - подумал Васал.
Лет десять назад, когда он с Корнеем и Алхой ездил за Терек
и угнал лошадей богатых станичников, казацкая пуля зацепила
шею с боку. От той раны и остался шрам.

- Меня удивляет, господин капитан, ваша страшная ненависть к
этим несчастным чеченцам, - покачал головой штатский. - Откуда
это у вас?

- О, причин на то у меня предостаточно, Яков Степанович! Во
время "Сухарной экспедиции" князя Воронцова они убили моего
деда, а в пятьдесят девятом - отца. Разве этого мало, чтобы
я ненавидел этих чеченцев?

Яков Степанович задумался, потом ответил:

- Чеченцы бились за свою свободу, этим все сказано.

- Какой вы большой либерал, господин Абросимов! - хлопнув его
по плечу, засмеялся капитан. - Нам начхать на их свободу. О
ней заботятся только лишь слабые. Сильный всегда свободный.
На Россию сама судьба возложила почетную миссию распространить
цивилизацию среди туземцев Севера, Востока и Кавказа. Чтобы
своей высокой культурой этих дикарей, воров и убийц превратить
в честных земледельцев, торговцев и иже прочих. Чтобы они свой
хлеб зарабатывали не путем кровавых грабежей, а честным
трудом. Если мы не укрепим здесь наше владычество, сюда придут
турки, англичане, немцы, французы и прочие, которые давно
точат зубы на Кавказ. А мы разве хуже их? Я считаю, что мы
достойны быть владыками мира.

Яков Степанович грустно покачал головой.

- Сумасбродные идеи наших официальных мундиров! Те западные
державы, которых вы назвали, под вывеской цивилизации стерли
с лица земли многие народы. От них немногим отстает и наше
правительство. Более полумиллиона горцев изгнаны с родных мест
в Турцию: женщины, дети и старики. Не может быть, чтобы вы не
знали о судьбе этих несчастных. Но вы, господин капитан, не
отождествляйте русский народ с правительством русского царя,
с господствующими классами. Русский народ безгранично любит
свою родину, он столетиями защищал ее от иноземных
захватчиков. Но русский народ никогда не стремился захватить
ни одной пяди чужой земли, установить свое господство над
другим народом. Он сам стонет под гнетом, так сказать, своих
собственных угнетателей. А что касается нашей цивилизации,
она, вопреки планам наших господ, распространяется на окраинах
империи. Ее распространяют не наши официальные мундиры, а
прогрессивные люди русского народа и рядовые мужики. У этих
мужиков и инородцев одна судьба, одни цели и одни мечты. Вы
же, наверняка, слышали о напряженном положении внутри России
в последние годы. Везде - эпидемия. На Поволжье - голод.
Повсюду крестьянские волнения. Представьте себе, начались
волнения даже в казачьих областях. А ведь их мы считаем верной
опорой монархии. В прошлом году было восстание в Сванетии.
Были частичные выступления и в Чечне. Азербайджанские
крестьяне поднялись против своих беков. А наше правительство,
вместо того, чтобы идти на уступки, облегчить участь народов,
крепче и крепче закручивает гайку. Потому сегодня Россия
похожа на растревоженный пчелиный рой!

- Все это пустяки. Достаточно ведра воды, чтобы успокоить
возбужденный рой. Если мы повесим нескольких возмутителей,
остальное мужичье успокоится навсегда.

- Вы извините меня, господин Рихтер, за мою откровенность с
вами. Небольшая часть из тех иммигрантов, которых судьба
привела в Россию, вложила определенный вклад в развитие
русской науки и культуры. Но большинство равнодушно взирает
на судьбу нашего народа. Приезжают, занимают высокие посты,
наживают богатство и уезжают. Вдобавок ко всему этому, считают
нас дикарями, невежами!

Рихтер вытащил из кармана серебряный портсигар, взял сигарету
и, немного помяв пальцами, сунул ее в рот.

- Наши предки приезжали в Россию по приглашению ваших царей
да дворян, - он глубже затянул дым, выпустил его с шумом. -
А они приглашали их не из-за любви к чужеземцам. И Россия,
по-моему, от этого не осталась в проигрыше. Если у нас с вами
и имеются идейные расхождения, то они не потому, что по
происхождению я немец. Нас, пришельцев, как вы выразились, в
России не наберется и одного процента. Но таких, скажем,
жестоких или честолюбивых, каким вы считаете меня, тысячи
среди самих русских. И если мои идеалы бесчеловечны, то я
перенял их у ваших чистокровных господ.

Яков Степанович не нашелся, что ответить и умолк. Разве
виноваты эти Рихтеры и многие другие фоны, мосье, сэры,
мистеры, которых приглашают цари России? Ведь было же время,
когда русские дворяне все у них перенимали, у них учились, во
всем подражали им, даже в семье считали отсталым,
невежественным того, кто говорил на родном русском языке,
считали и считают сумасшедшим или преступником того, кто
заговаривает о революции и демократии.

- Ну, предположим, что западных горцев мы прижали к морю,
вынудили отправиться на турецкие берега, - возобновил
прерванный разговор капитан. - Почему же тогда ушли в Турцию
эти чеченцы через несколько лет после войны?

- Их провоцировали наше и турецкое правительства. Подкупили
за золото несколько мулл и почетных людей из чеченцев, через
них распространили ложные прокламации от имени турецкого
султана, призывающие их переселиться в Турцию. А разоренные
и доведенные до отчаяния люди поверили. Так двенадцать лет
назад в Турцию ушло пять тысяч чеченских семей. Их участь была
ужасной. Оказалось, что их никто туда не приглашал, никто не
ждал. Но их приняли, предложили им сплошь безводные и
каменистые земли. Они вновь потянулись на родину, когда стали
вымирать как мухи. Те, кто добрались до границы, просили наши
власти пустить их домой. А самые отчаявшиеся соглашались даже
принять христианскую веру, лишь бы им позволили выбраться из
турецкого ада. Но возвращение горцев никак не отвечало
принципам нашей политики на Кавказе. Короче говоря, мы их не
пропустили через границу. Кроме того, по просьбе кавказского
начальства, турки выдвинули против них регулярные войска.
Дошедших до границы вернули назад артиллерийским обстрелом.
Но и тогда они не расставались со своей мечтой о возвращении
на родину. Обреченные к вымиранию на чужбине, они тайком,
группами переходили границу, рассеивались кучками по два-три
человека и по горным и лесным тропам возвращались домой. А
наши власти установили на них настоящую охоту: тех, кто
попадал в руки, отправляли обратно, а дошедших домой - в
Сибирь.

Из разговора двух русских Васал не уловил ничего полезного для
своих целей. Теперь всю свою надежду он возлагал на
показавшуюся впереди Хасавюртовскую крепость. Васал знал, что
там находится штаб-квартира 80-го Кабардинского пехотного
полка. Но силы полка были рассредоточены по окрестным
крепостям: в Герзель-ауле, Кешень-Аухе, Буртанае. Если ему
удастся узнать количество солдат и орудий в Хасав-юрте и
Кешень-Аухе, то он частично выполнит возложенную на него
задачу.

- Жаль, что нам так скоро придется расставаться. Кстати, от
какой газеты вы приехали? - спросил капитан, когда они уже
подъезжали к слободе.

- Я вольный корреспондент. Пишу для всех.

- Значит, я могу надеяться видеть ваше имя в какой-нибудь
газете?

Яков Степанович пожал плечами.

- Кто знает, что нам уготовила судьба...


                      ГЛАВА V

                   ВОЗВРАЩЕНИЕ

                                  Счастливые живут в изобилье.
                                  Объелись и все-таки жрут,
                                  А бедные дети отчизны
                                  В то время от голода мрут!

                                          Ш. Петефи. Венгрия

                             1

Возвратившись из Симсира, Кайсар не знал ни минуты покоя.
Когда день восстания приблизился, он заторопился с женитьбой
Булата. Булат отпирался: "Он может погибнуть в борьбе. Зачем
ему тогда жена? Чтобы увеличить количество вдов? Или, если
родится ребенок, увеличить количество сирот? Чтобы оставить
рядом с Айзой, Эсет и Ковсар еще одну несчастную женщину?" -
думал он.

- Нет, Кайсар, не нужно. Жениться я успею, если останусь в
живых после восстания. Мне еще только двадцать пять. Успею.

Поняв, что ему не убедить его, Кайсар двинул на него женщин.
Трое женщин, наступая с трех сторон, то упрашивали, то
стыдили, то плакали, и он, измученный ими, наконец, сдался.

- Ладно, пусть будет по-вашему, - развел Булат руками. - Но
жениться же не так-то просто. Нужен же еще свой очаг, свой
двор. Куда мы ее приведем?

- Вы будете жить со мной, - сказала Айза.

- Нет, ты и так в тесноте живешь с двумя сыновьями, молодожены
будут жить со мной! - решила Ковсар.

- У вас обеих по двое детей, а мы с Магомедом одни, пусть
поживут с нами! - говорила Эсет.

Выслушав споры трех женщин, Кайсар успокоил их.

- О женщины, как легко вы решаете этот вопрос! Неужели вы
думаете, что Деши выходит за Булата, чтобы охранять вас? Вы
забыли даже о том, что у вас всего-навсего лишь по одной
комнате. Вы совсем как в поговорке: не имея еще коровы,
покупаете подойник. Давайте сначала узнаем, желает ли Деши
стать нашей снохой?

- А почему бы нет?

- Нет на свете парня лучше нашего!

- Аль не красив или калека?

- Или неблагородный?

Кайсар с Булатом хохотали до упаду.

- Конечно, если спрашивать вас, нет мужчины красивей и
достойней, чем он. Но как на это смотрит Деши?

- Просто умирает от любви!

- Как она рада всегда встрече с нами!

- Стоит завести речь о нашем парне, она так и тает.

- О, если дело обстоит так, как вы говорите, нам нечего
медлить!

Общими стараниями в ночь на субботу они привели Булату Деши.
Отец девушки Дарго без лишних слов и требований дал свое
согласие. Разрешил не возить дочь на отбывку в другой аул1.
И калым не взял. А невесту оставили в доме Кайсара, пока не
подготовили молодым комнату.

1 До свадьбы невесту не приводят в дом жениха. Если жених и
невеста из одного аула, ее отвозят к родственникам жениха в
другой аул.

У Булата нет родственников в Гати-юрте. Но его все любят
потому, что он замечательный парень, поэтому Кайсар не очень
беспокоился о расходах, связанных с женитьбой.

На следующее утро после женитьбы, на рассвете, Кайсар послал
Булата в Шали. Надо было выполнить поручение Али-бека.
Посланный с заданием разузнать, сколько вооруженных людей в
гарнизоне Эрсаноя, Чахкари и Устаргардоя, и быстро вернуться
обратно, он не возвращался вот уже три дня. Кайсар рано утром
ушел в горы, поработал до обеда, расчищая от кустарников свой
надел, и вернулся домой на полуденный намаз. Деши с надвинутым
на глаза платком занималась во дворе хозяйственными делами.
Магомед, который все эти три дня не отходил от невестки,
помогал ей. Лишь только показался Кайсар, Деши вышла ему
навстречу и взяла у него топор.

- Ну, как дела? Не скучаешь? - спросил Кайсар.

- Конечно, нет. Почему так рано вернулся?

- Да работы у меня там было немного. Она дома1?

- Нет. К маме пошла.

- Что они делают?

- Стены мажут. Ты голодный?

- Как волк.

Поев сискал2, запивая холодным кислым молоком, Кайсар
отправился к Эсет. Стены дома были очищены от старой и смазаны
свежей глиной. Сегодня женщины мазали крышу глиной. Им
помогали жена Янарки и еще несколько женщин.

1 Муж и жена не называют друг друга по имени.
2 С и с к а л - чурек хлеб из кукурузной муки.

- Да будет вам счастья! - сказал он, подойдя к ним.

- Да благословит тебя Аллах!

- А дела у вас ладятся хорошо!

- Как же не ладиться, если такой добрый молодец женился на
такой прекрасной девушке!

- Мы выполняем простую, легкую работу, Кайсар, - сказала Айза.
- За аулом сколько угодно желтой глины, в долине Аксая -
песок. Вот только изгородь разваливается. В день свадьбы дети
будут лазить на нее - совсем рухнет.

- А мы новую возведем. В лесу хвороста и кольев сколько
угодно, и свободных мужчин много. Послезавтра будет новая
изгородь. А что вы внутри сделали?

- Внутри все закончили. Может, посмотришь?

Айза вошла с Кайсаром в дом. Стены и потолок сияли свежей
побелкой. Нижнюю часть стен отделили ровной линией от верхней
и замазали желтой глиной. На нишах стен была расставлена
глиняная посуда, на полу возле двери стоял медный кувшин. На
топчане и над ним на стене пестрели два новых войлочных
коврика.

- Истанги1 Эсет и Ковсар принесли. Кудал Макка подарила. А
всю эту постельную принадлежность я собрала, - перечисляла
Айза подарки.

- Посуды будто бы маловато.

- Будет еще. К свадьбе женщины принесут.

- Вы решили свадьбу сыграть?

- Будь Булат нашим родным сыном, мы бы не стали этого делать,
- глубоко вздохнула Айза. - Булат же одинокий человек... Без
родителей, без родных сестер и братьев. Он может подумать, что
имей он родственников, все было бы по-иному, как у всех людей.
Ничего, зарежем мою корову.

- Нет, Айза, твою единственную корову ни за что не будем
резать, - решительно отрезал Кайсар. - Если уж на то пошло,
- у Булата есть друзья. У них хватит сил и три свадьбы
сыграть. Вы своими делами занимайтесь, а свадьбу я беру на
cебя.

"Решить-то я легко решил, но как мне удастся осуществить это
решение?", - размышлял Кайсар, выйдя на улицу. Он прошелся
мысленно по домам, чердакам и сараям друзей. Во дворе Юсупа
всего пять-шесть коз. У Янарки дела чуть лучше: хоть и кляча,
но есть верховая лошадь и коровенка. Арса-мирза, Баштиг и
Лорса живут не лучше первых. Хозяйством они обзавелись года
два назад. Да и все остальные аульчане не богаче их. А что
если обратиться за помощью к Алибеку? Они, хоть и не богаты,
но и не бедны. У него и у его братьев есть, по крайней мере,
с десяток голов крупной скотины, лошади и небольшая отара
овец. Но как обратиться за помощью в чужой аул? Алибек-то и
жизни своей не пожалеет... Надо найти другой выход.

С этими мыслями Кайсар остановился перед домом Янарки.


                             2

На улице, закатив штанины до колен, играли в деревянные
колочки раскрасневшие сын Янарки - Темурка и сын Даси - Тасу.

- Дада2 дома? - спросил Кайсар Темурку.

1 И с т а н г - войлок, войлочный ковер.
2 Д а д а - отец, дед.

Увлекшись игрой, они не заметили его.

- Нет, - выпрямился мальчик и сползшие штаны подтянул до
пупка.

- Куда он ушел?

- Не знаю.

- Почему ты такой сердитый, Темурка? Или проиграл?

- Я шесть колышек у него выиграл, - гордо поднял голову Тасу
и, шмыгнув носом, лихо втянул в него свесившиеся двумя
сосульками сопли.

Темурка косо посмотрел на Тасу.

- Молчал бы, сопляк. Ты выиграл самые дрянные. Какие-то щепки.

- Тогда неси получше!

- Разве ты стоишь лучших?

- Боишься!

Оставив задиристых мальчиков, Кайсар пошел к Арсамирзе. К
счастью, там он застал Янарку и Лорсу. Чтобы прохожие помогали
им, они вынесли на улицу деревянную кожомялку и втроем по
очереди мяли буйволиную кожу.

- Да будет счастлив ваш труд!

- Да благословит и тебя Аллах! Добро пожаловать, Кайсар.

- Ну-ка, дайте и мне чуть попотеть.

У худощавого Кайсара мышцы крепкие. Он надавил зубчатый
толстый деревянный рычаг и сидящий на основе станка Янарка,
обеими руками поддерживая кожу под рычагом, взметнулся вверх
и перевернулся.

- Да будь он неладен, не нажимай так сильно! - воскликнул он.

- Садитесь еще один!

Лорса встал на станок позади Янарки.

- Ну, держитесь!

Когда кожа была готова, они, усталые и довольные, сели, и
Кайсар поведал, с чем пришел. Путь к спасению нашел Янарка.

- Я знаю, что нам делать, - сказал он с посветлевшим взором.
- А почему бы нам не купить скотину?

- Тоже нашелся умник! Чтобы купить скотину, нужны деньги. А
их как раз у нас нет.

- Деньги есть.

- Где?

- В Аксае.

Думая, что Янарка, как обычно, шутит, друзья рассмеялись.

- Мне не до твоих шуток, Янарка, - сказал Кайсар, покачав
головой.

- А я не шучу. Вчера же Асхад искал людей для работы на
строительстве своей мельницы.

Кайсар, мастеривший свистульку из ореховой веточки, прервал
свое занятие.

- А какая у них там работа?

- Канал рыть, бревна подкатывать к мельнице.

- Может, он уже набрал работников?

- Не знаю, - пожал плечами Янарка. - Вряд ли в нашем ауле
нашел. Правда, есть люди из соседних аулов. Возят бревна из
лесу.

- Тогда возьмемся за дело, - сквозь зубы сплюнул Арсамирза.

- А как у него с оплатой? - спросил Кайсар после раздумья.

- Черт его знает, - скривил губы Янарка. - Из-за неприязни к
ним я и не интересовался.

- Нам придется брать работу за любую плату.

- Нужны еще товарищи.

- Будут Васал, Юсуп, Мачиг.

- Что могут там сделать старые Васал и Мачиг?

- Хорошо, - поднялся Кайсар. - Если сойдемся на оплате,
организуем белхи1 на пару дней. Человек двадцать соберем.
Пошли к Хорте.

1 Б е л х и - помочь. По народной традиции, люди всем миром
помогают друг другу в строительстве дома, на прополке, при
сенокосе и т. д.

В доме Хорты они застали только его младшего сына Овхада.
Худощавый, широкоплечий, стройный Овхад с преждевременно
лысеющей головой, высоким лбом и задумчивым взглядом принял
их почтительно. Он настойчиво приглашал их в дом, но те
отказались, сославшись на спешное дело.

- Тогда чем я могу послужить вам?

- Да мы, собственно, к Хорте.

- Его нет дома. Кажется, в Ведено поехал.

- А Асхад?

- Он, наверное, на строительстве мельницы. Не могу ли я чем-то
помочь?

- Можно и с тобой поговорить.

- Мы слышали, что вам нужны люди на строительстве мельницы.
Как у вас с оплатой?

Лицо Овхада покраснело, как у девушки, с которой молодой
человек впервые заговорил о любви.

- Пожалуйста, извините меня, Кайсар, но в эти дела я не
сведущ. Сходите на постройку, там будет Асхад.

На строительстве мельницы они застали с десяток рабочих,
трудящихся, словно на пожаре. Место Андрей выбрал удачно. По
левую сторону Аксая, на ровной площадке над руслом реки.
Нижний конец площади заканчивался естественным откосом, под
которым возводили мельницу. Через площадки до откоса рыли
канал, отсюда вода должна была по желобам сильным напором
устремиться к лопастным колесам, которые приведут в движение
жернова.

Андрей уехал, выбрав это место. Оставшиеся здесь Иван и Яков
руководили нанятыми Хортой рабочими. Под откосом возводили
восемь опор из толстых каменных плит. Рядом были сложены
штабеля дубовых и буковых бревен. Яков с тремя рабочими
занимался их распилкой и обтесыванием. Чуть в сторонке лежали
необработанные шесть каменных глыб для жерновов.

Поодаль стояли Асхад и старик-мескетинец, у них шел спор.

- Сорок копеек тебе! - брызгая слюной, рычал Асхад. - Ни
копейки больше!

- Да как я отдам их за сорок копеек, Асхад! - старик, вытянув
руки вперед, с мольбой смотрел ему в глаза. - Я же три дня
рубил их, подрезал, приволок сюда, забросив все свои дела по
дому и в поле. Мне же надо выплатить государству налог. Иначе
угонят моих быков. Дай хоть шестьдесят копеек...

- Ни копейки больше.

- Неужели ты не мусульманин, Асхад? Побойся Аллаха, будь
справедлив!

- Что же, если я мусульманин, так и должен деньги тебе
швырять?

Прискорбно опустив руки, мескетинец с мольбой посмотрел на
Кайсара.

- Смотри, конах1, совесть потерял этот человек! Бревно,
которое я притащил ценой трехдневного труда, он хочет взять
за сорок копеек!

1 К о н а х - благородный человек, молодец, рыцарь по духу.

- Мало платишь, Асхад, - попытался помочь ему Кайсар. - Он же
бедняк, прибавь двадцать копеек.

- Купи сам, Кайсар, за такую плату.

- Мне оно не нужно.

- И мне тоже.

- Дай хоть полтинник, Асхад. Я тебе еще пять бревен притащу.
Ведь власть замучила, налоги требует...

- Прибавь ему хоть десять копеек, ты же не обеднеешь, -
вмешался и Янарка.

Асхад, вынув из кармана бешмета серебряный полтинник, швырнул
его перед мескетинцем.

- На, возьми. Но смотри, чтобы твои новые бревна были получше.
Смотри, какое ты приволок? Все в сучках, кривое как ребро.
Плачу тебе лишний по просьбе этих людей, да и из жалости к
тебе.

Подняв упавший в траву полтинник и недовольно взглянув на
Асхада, мескетинец ушел, погоняя перед собой пару волов.

- Зачем пожаловали? - Асхад устремил на них свои крысиные
глаза.

- Нам работа нужна, - сказал Янарка.

Асхад смерил их взглядом с головы до ног, будто видел впервые.

- Какая работа?

- Любая.

- Как же вы возьметесь за любую работу? Вы же не мастера?!

- Можем подтаскивать, распиливать бревна.

- И канал рыть.

Асхад, взглянув на Янарку, криво оскалился:

- Ты же едва держишься на ногах, да еще канал собираешься
рыть?

Янарка молча показал свои мозолистые, потрескавшиеся руки.

- Есть у тебя для нас работа? - спросил Кайсар.

- Работы сколько угодно. Канал будете рыть?

- Смотря, как платить будешь.

- Если будете работать от восхода до захода солнца, заплачу
по двадцать копеек.

Друзья переглянулись.

- За рубль в день мы согласны.

Асхад не удостоил их ответом, круто развернулся и направился
к своим рабочим.

Когда друзья остались одни, к ним подошел Яков, и с размахом
воткнув топор в бревно, поздоровался.

- Договорились?

- Нет, - покачал головой Кайсар. - Уж слишком жадный, собака.

- Да, с жадностью с ним никому не сравниться. Сколько с нами
он торговался! Настаивал на полцене. Когда мы не согласились,
старался найти других мастеров. Но где отыщутся такие дураки?
Очутившись в безвыходном положении, скрипя сердцем,
согласился. Сколько вам обещает?

- Двадцать копеек.

- Мало. Слишком мало. В наших станицах это самая низкая плата.
- А у вас там можно найти работу? - спросил Лорса.

- С трудом, мужики ходят всюду, ищут работу. Среди казаков
тоже много бедняков. Потому богачи так скаредничают.

- Разве среди казаков есть бедняки? Ведь у них столько земли,
некому обрабатывать, бурьяном заросла, - удивился Арсамирза.

- У одних много, у других ни клочка. Ведь и среди казаков тоже
много голодранцев, как мы с вами. Что поделаешь, Бог не всех
создал счастливыми. У каждого своя судьба. Одни смеются,
другие плачут. Одни взбесились от сытости, другие с голоду
воют. Если хозяин согласится платить вам по полтиннику в день
- соглашайтесь. У нас там высшая плата - сорок копеек.

После долгих споров, Асхад, согласившись заплатить по
полтиннику в день, дал им работу.

- Но знайте, - добавил он, - питание будет за ваш счет.

- Чтобы есть нам на твоих поминках! - в сердцах выругался
Янарка. - Обойдемся мы без твоего сухого чурека да горького
лука!

- Оставь его, не будем унижаться, - потянул Янарку Кайсар. -
Его пища в горло не полезет.

В этот день друзья работали сами, а в последующие два дня
собрали белхи. За три дня они заработали деньги, достаточные
для свадьбы Булата.


                             3

Два молодых буйвола тянули вверх по узкой дороге, выходящей
из леса, подводу, груженую тяжелыми из бука и граба дровами.
Подъем был и не очень крутой, но дорога сама была трудная. Ее
местами затрудняли расползшиеся во все стороны кряжистые корни
старых чинар. Магомед, взявшись за налыгач, тянул буйволов
вперед, а Умар подгонял поочередно, хлестая их хворостиной и
иногда, когда представлялся случай, подталкивал арбу сзади.

Магомед в душе сердился на Умара. Мальчик радовался утром, что
до полудня они закончат боронование участка и раньше обычного
возвратятся домой. Куда там! Разве старшие так сделают? И хоть
бы был намного уж старше. Всего лишь на пять лет Магомеда
превзошел. А вот же, с тех пор, как только в прошлом году
арестовали отца, он во всех их трех дворах утвердился старшим.
За это время Умар изменился неузнаваемо. Посерьезнел, бросил
прежние шутки. Даже тетя Айза, Эсет, мать Магомеда, да Ковсар
не делают дома ничего, не посоветовавшись с ним. Распоряжается
во всех трех хозяйствах, сам не отдыхает, ни Усману с
Магомедом не дает покоя. Им бы после боронования ирзу1
поехать домой. Нет же, надо, говорит, дров прихватить, чтоб
пустым не ехать домой. Будто мало их дома. А если буйволы не
смогут вытянуть арбу на перевал? Тогда придется вывозить туда
по половине. Двойной получается труд.

1 И р з у - раскорчеванный участок в лесу.

- Мяла, мяла1! Тяни! - погонял Умар быков, хлестая изредка
по бокам.

- За мной, за мной! - тянул вперед Магомед.

Но буйволы устали. От натуги глаза у них расширились и
прожилки в них покраснели. Из широко раскрывшихся пастей
сочились слизистые слюни с пеной и двумя линиями ложились
вдоль дороги. До конца подъема оставалось немного, но неровная
дорога, рытвины забирали последние силы. Арба скрипела под
тяжелым грузом - дрова, как назло, нарубили сырые.

- Ну, тяни! Тяни!

Но требование это, пожалуй, было чрезмерным. Боясь быть
вытесненными из узкой дороги, буйволы больше боролись друг с
другом, чем тянули арбу, а потом один высунул язык и упал на
колени. Разгоряченный Умар, взяв хворост за тонкий конец, стал
бить его по морде, по ушам, по рогам. Выбившийся из сил
беспомощный буйвол только вертел головой, стараясь избежать
ударов.

У Магомеда глаза наполнились слезами.

- Ума2, не бей его! - вырвался у него отчаянный крик.

1 М я л а - понукания буйволов.
2 У м а - сокращенно Умар.

То ли его разбудил сердобольный крик мальчика, то ли подняла
бессмысленная жестокость Умара, но буйвол вдруг встрепенулся,
вскочил, вывернул ярмо, сломал боковую занозу, разорвал
налыгач и, высвободившись от ярма, ринулся в лесную чащу.

Трудно сказать для чего, но Умар схватил с арбы топор и
бросился за буйволом.

Оставшись наедине с Магомедом, второй буйвол, образовав перед
собой лужицу из слизи и пены, стекавшихся со рта и ноздрей,
стоял, дрожа брюхом, грустно уставившись на мальчика
покрасневшими глазами. Магомед подошел к нему, размотал
оставшийся на его рогах кусочек налыгача, сунул его в
переметную суму, лежавшую на арбе. Буйвол согнул шею,
посмотрел на мальчика и тряхнул головой. Едва державшаяся
заноза от этого движения вырвалась из отверстия. Стянутое
тяжестью груженой арбы ярмо сорвалось с шеи и упало на землю.
Освободившийся буйвол несколько раз встряхнулся всем корпусом
и направился вверх по дороге.

- Воха1, мяла, мяла! - побежал за ним Магомед. Но буйвол не
останавливался. Магомед попытался выбежать вперед, но тот,
тряся своей грузной тушей, сначала ускорил шаг, потом перешел
на бег. Догадавшись, что мальчик хочет обогнать его, он круто
завернул в лес и, ломая подворачивающийся под ноги сухой
валежник, понесся вниз во всю прыть.

1 В о х а - обращение к быкам и буйволам.

Магомед бежал за буйволом. Через плечо у него болталась
переметная сума, взятая им с арбы, чтобы положить туда остаток
налыгача, почему-то оставшийся у него. Пустой глиняный горшок,
лежавший в задней части сумы, равномерно колотил его по
спинке. Ветви густо разросшегося под сенью высоких чинар
кустарника больно хлестали его по лицу. А буйвол уже скрылся
из виду. Долго бежал за ним Магомед, то выискивая следы
животного, то вслушиваясь в треск сучьев. Теперь уже, если
буйвол и найдется, и удастся присмирить его, вряд ли он сможет
отыскать арбу. Как он не силился, ему не удавалось унять слез,
струящихся из глаз.

А солнце близилось к закату. Как же быть, если наступит ночь?
В этом лесу бывают волки и медведи. Ах, чтобы ему околеть,
этому буйволу, на какие мучения он обрек его! Из глаз Магомеда
еще щедрее полились слезы.

- Ума-а-а! Ума-а-а!

Он кричал до хрипоты. Но ответа не было. Плач его, сначала
похожий на комариный писк, перешел на рыдание. А лесу не видно
было конца. Магомед шел вниз по склону, перебрасывая суму,
когда уставало одно плечо, на другое. Вся его надежда
склонялась к тому, что внизу Арчхи. Если надежда эта
оправдается, то идя по течению речки, он выйдет на дорогу,
ведущую в аул.

Долго шел Магомед и вышел на чье-то ирзу среди густого леса.
Он обшарил ирзу быстрым взглядом. Увидев на другом конце
поляны своего буйвола, который жевал объедки кукурузных
стеблей, он воспрянул духом. Лучше иметь товарищем буйвола,
чем ни единой живой души.

- Мялов, мялов! На, на! - вытянул он вперед руку и направился
к нему.

Тот смотрел на него и нехотя жевал свою жвачку. Теперь Магомед
был спокоен. Ведь от этой поляны обязательно должна выходить
дорога.

Успокоившись, Магомед окинул взглядом полянку и заметил узкий
вход в лес. Но не успел он повернуть туда своего буйвола, как
из лесу на поляну вышел какой-то человек. Первое, что
привлекло к нему внимание Магомеда, было заросшее черной
бородой осунувшееся лицо. Магомед не был трусом. Он не боялся
грозных зверей. Хоть и не было у него при себе иного оружия,
кроме короткого кинжала, он все же был уверен, что справится
со зверем. Но джинов, чертей и сумасшедших людей он боялся до
смерти. Когда же Магомед увидел на этой крохотной полянке,
окруженной густым лесом, где никакой крик не может быть
услышан людьми, да еще вечером, этого страшного человека, все
волосы на его теле встали дыбом. Он испугался, но не
растерялся. В мгновение Магомед перебрал мысленно образы
джинов и чертей из известных сказок. Ему говорили, что джин
бывает похож на призрак. А этот похож на человека. И ноги
носками вперед, да и рогов на голове нет. Значит, он и не
черт. Или это кровник, скрывающийся от мстителей, или
сумасшедший.

А незнакомец, не спуская глаз с Магомеда, спокойной походкой
подходил все ближе и ближе. Одежда на нем была не чеченская.
Широкие шаровары, сапоги с короткими голенищами. Одет в нечто
похожее на бешмет, доходящий до колен, на голове - войлочная
шляпа. А глаза! Точно как у сумасшедшего! Впалые, то ли
грустные, то ли сердитые. И каждый шаг такой, будто готов в
любой миг броситься на него. Сперва Магомед решил во всю прыть
бежать, оставив буйвола. Но сердце взбунтовалось. Когда
незнакомец совсем приблизился, он медленно положил руку на
рукоять кинжала. Заметив этот жест, незнакомец то ли из
презрения, то ли желая успокоить, - улыбнулся.

- Чему ты удивился, мальчик? - спросил он со странным говором.

"Что сумасшедший, это точно, но теперь уже поздно", - решил
Магомед. Он невольно отступил на несколько шагов.

- Не бойся, я же ничего тебе не сделаю.

- А я и не боюсь тебя, - смело ответил Магомед, собрав все
свое мужество.

Незнакомец остановился в четырех-пяти шагах.

- Откуда ты?

- Из Гати-юрта.

- Чей?

- Арзу.

- Какого Арзу?

- Абубакара Арзу.

Глаза незнакомца удивленно вытаращились.

- Ты сын брата Али?

- Да.

Короткий разговор убедил Магомеда, что перед ним не
сумасшедший.

А незнакомец перестал спрашивать и стоял в раздумье. "У Арзу
не было жены ни тогда, когда мы уходили в Турцию, ни там, -
говорил он сам себе. - А его убили на границе, когда люди
возвращались домой. Это несомненная истина. Откуда тогда
взялся сын Арзу?".

- Как зовут твою мать?

- Эсет.

- Чья она?

- Билала.

- А имя матери Эсет?

- Аза.

"А Эсет, если я не ошибаюсь, была замужем за Гати, братом
Шахби. Гати, говорили, умер вскоре после нашего прибытия в
Турцию. Эсет была вместе с деверем в турецком ауле. Когда я
уходил с войском Эмин-паши с лагеря переселенцев, у Арзу не
было жены. Вскоре после этого его убили. Что-то непонятно мне
все это".

- Арзу жив?

Глаза мальчика потускнели.

- Нет, его убили в стране Хонкар.

- А Али?

- Арестовали в прошлом году и отправили в Сибирь.

- Его два сына?

- Они живы.

Незнакомец раскрыл было рот, собираясь что-то спросить, но
промолчал.

- Есть ли в Гати-юрте человек по имени Мачиг? - спросил он
наконец.

- Есть.

- Дети у него есть?

- Нет, в Хонкаре померли. Один сын, поговаривают, оставался
в живых. Да и тот ушел в турецкую армию и пропал без вести.

Мужчина умолк. Магомед тайком посмотрел на него и увидел его
влажные глаза. Тот понял, что мальчик заметил его минутную
слабость, повернул разговор в другое русло.

- Что ты тут делаешь под вечер?

- Я заблудился, было...

- А теперь?

- Пойду по дороге, идущей от этой полянки.

- А если опять заблудишься?

- Не заблужусь.

- Тебе не страшно будет.

Магомед скривил губы.

- Да я шучу, не обижайся, - рассмеялся незнакомец, - что ты
не трус, я понял с первого взгляда. Есть в Гати-юрте человек
по имени Кайсар?

- Есть, - не столь охотно, как раньше, ответил Магомед.

Мужчина постоял некоторое время в раздумье, потирая лоб, потом
расстегнул пуговицы своего бешмета и выбрал один из серебряных
галунов наборного ремня, обтягивающего его тонкую талию.

- Дай-ка свой кинжал.

Мальчик вытащил кинжал и, взяв двумя пальцами за острие,
протянул ему. Тот взял кинжал, срезал галун и вернул его
Магомеду.

- Сын Арзу, Абабукарова сына, не может быть ни трусом, ни
предателем, - торжественно проговорил он. - Вот этот галун
сегодня же вручишь Кайсару. Только смотри, никому другому не
показывай. Никому не рассказывай, что видел меня, ни слова и
о нашем разговоре, кроме Кайсара. Передай ему, что я его буду
ждать на кладбище Борцов. В суме твоей нет еды?

Магомед сунул руку в суму и вынул из одной ее половины большую
краюху сискала. Потом, раза-два повторив то же движение,
достал оттуда кусок сыра и две луковицы.

- Вот спасибо, мальчик. Да дарует тебе Бог долгие годы! Да
благословит он тебя за твою щедрость. Ну идем, я провожу тебя
до Арчхи. Дай я суму понесу, а ты гони буйвола.

Не расспрашивая ни о чем, спокойно уплетая сискал, сыр и лук,
этот странный человек сопроводил мальчика до Арчхи. Когда они
стали там прощаться, сверху донесся зов.

- Ва-а-а, Магомед!

Незнакомец взглянул на Магомеда.

- Это он меня зовет, - сказал мальчик.

- Кто это такой?

- Это мой двоюродной брат.

- Откликнись тогда.

Магомед набрал в легкие полные воздуха и во все горло крикнул:

- Ва-а-а-вай!

- Где ты?

- Здесь, в овраге!

Незнакомец хлопнул Магомеда рукой по спине и подтолкнул
вперед.

- Ну, иди. Смотри, помни наш уговор. Скажи, что я буду ждать
на кладбище Борцов. И галун, что я дал, не теряй.

Магомед в ответ и слова не успел сказать, странник лихо
спрыгнул с обрыва и скрылся в лесу.


                             4

Кайсар, вернувшийся в тот вечер с поля поздно, совершил
вечерний намаз, съел поставленный Маккой чурек, запивая
сывороткой, и вышел на улицу.

На майдане перед мечетью, где обычно вечером собирались люди,
не было никого. Наверное, как и он, все сегодня вернулись с
полей поздно и теперь после томительного дня отдыхали. Не
желая возвращаться обратно в дом, Кайсар направился к Булату.
Сегодня же ему надо было повидаться и с Васалом. Проходя мимо
канцелярии и увидев в окне свет, он приостановился. Конь,
привязанный к плетню у калитки, упорно бил копытом. Кайсар
приподнялся на цыпочки, заглянул в окно: за столом друг против
друга сидели Хорта и Чонака. Кайсару показалось лицо Хорты,
сидевшего как раз напротив окна, мрачным. Он о чем-то говорил,
понизив голос, жестикулируя руками и устремив взгляд на
Чонака. Потом вдруг встал, загибая пальцы на руке, начал
что-то втолковывать собеседнику.

Проходя мимо дома Али, Кайсар окликнул Усмана и послал его к
Васалу с тем, чтобы тот пришел к Булату.

Васала легко было узнать и издали. Зимой - в тулупе, а весной
- в накинутой на плечи черкеске. Вначале он ходил так потому,
что трудно было сунуть искалеченную руку в рукав, а потом
привык так ходить. Шапка у него бывала всегда, даже в лютый
мороз, сдвинута на левое ухо.

Как обычно он шел, дымя цигаркой из крепчайшего самосада,
поздоровавшись с Эсет и в нескольких словах справившись о
житье-бытье, он вошел с Кайсаром в дом.

В темной комнате они присели на глиняный настил, накрытый
чистым войлоком, и переглянулись. Никто не хотел первым
начинать разговор: Кайсар - потому, что Васал был старше его,
а Васал - считая Кайсара руководителем нелегальной
организации.

- Что нового в ауле? - спросил Кайсар, когда молчание стало
затягиваться.

- Мой друг вернулся домой.

- Мачиг?

- Да.

- Почему?

Затянувшись так, что от листа кукурузной початки, из которой
была скручена цигарка, посыпались искры, Васал жадно глотнул
дым, пустил его через ноздри и махнул рукой.

- Говорят, дела нынче пошатнулись, хуже, чем раньше. Похоже,
что богатые станичники вдвое надбавили цены на арендуемые нами
земли. Сверх того, вайнахам и по таким ценам не сдают.

- Это еще что они задумали?

- Не знаю. Наверное, боятся, что чеченцы подружатся,
объединятся с казачьей беднотой. Среди них ведь тоже немало
таких же бедняков, как и мы. Батрачат у зажиточных казаков.
И мужиков тоже немало. Они же примыкают к нам при каждом
удобном случае. Когда мы совершали набеги на богатых
станичников, мужики и бедные казаки всегда нам помогали.
Сейчас, говорят, нам не сдают земли даже по завышенным ценам,
а людям из других горских народностей сдают подешевке.

Кайсар огорчился. Если горная Чечня лишится и этого источника
существования, здесь наступит настоящий голод.

- Почему же Мачиг не пошел выращивать марену?

- Россию, говорят, наводнили привозимыми то ли из Германии,
то ли из Америки красками. Похоже, что они лучше и намного
дешевле, чем те, которые здесь изготавливают из марены.

- С каждым днем хуже да хуже! - присвистнул Кайсар. - Где мы
зерно достанем, как будем платить налоги?

- Свое власти выжмут. Приведут солдат, начисто подметут наши
дворы.

- Это несомненно. А кто воспротивится, того в Сибирь. Ничего.
Найдем какой-нибудь выход. А теперь рассказывай, что видел
там?

Васал достал почерневший от табака и пота кисет, выбрал из
листочков ботвы самый тонкий и начал скручивать новую цигарку.

- В казачьих станицах оставили достаточно сил. Молодых забрали
в армию, но казаков возраста от сорока до шестидесяти лет,
по-моему, наберется более двух тысяч. Они хорошо вооружены и
готовы в любую минуту оседлать коней, выступить в поход. Не
знаю, как Сунженский полк, но в Кизлярско-Гребенском полку
четыре или пять пушек.

- А в Умхан-юрте?

- Четыреста солдат и одна пушка.

- Спасибо тебе, Васал! Ты сделал большое дело.

Кайсар услышал во дворе говор, и как кто-то спросил о нем.
Вскоре вошел Овхад, поздоровался.

Васал вопросительно посмотрел на Кайсара.

- Ты иди, Васал, поболтать к своему другу Мачигу, - попросил
старика Кайсар. - Я еще немного подожду Булата.

Кайсар указал удобное место на нарах Овхаду, который сначала
было несколько растерялся, застав здесь Васала.

- Садись, Овхад. Правда, жилье у нас бедное. Нет у нас ни
мягких кресел на случай таких гостей, как ты, ни ковров
постелить...

Овхад стеснялся при встрече с этими людьми. Теперь от упрека
или насмешки Кайсара его лицо вспыхнуло красным пламенем.

- Кайсар, будет ли конец вашим упрекам, насмешкам, точнее,
вашим издевательствам? - сказал он, присев на край нар и смело
глядя Кайсару прямо в глаза.

- Ни то, ни другое. Я говорю правду. Богатый хвалит свое
богатство, а бедный жалуется на свою бедность. Но оставим это.
Что тебя привело ко мне?

Овхад нечаянно закинул ногу на ногу, потом, увидев сверкающие
блеском свои вороненые сафьяновые сапоги, опустил ее и
недовольно посмотрел на свою черкеску, украшенную серебряными
газырями. И вправду, огромная была разница между его одеждой
и поршнями из сыромятной кожи, грубыми, латаными штанами да
рваной черкеской Кайсара.

Сняв с головы серую каракулевую папаху и бросив себе за спину,
словно желая скрыть ее от глаз Кайсара, и проведя рукой по
лихо закрученным черным усам, Овхад устремил на него взгляд
своих умных, печальных, но решительных глаз.

- Я ищу тебя, Кайсар, по делу.

- Любопытно, какое может быть дело со мною?

- Нам надо окончательно определить наши отношения.

- Между нами нет никаких отношений.

- Я стремлюсь к вам всей душой, а вы избегаете меня. Что я
плохого сделал вам?

Кайсар сначала громко расхохотался, но, увидев гневные искорки
в обычно добродушных глазах Овхада, понял, что шутки тут
неуместны.

- Ты-то - это ты, но кто же "мы"? - спросил Кайсар.

- Весь Гати-юрт, за исключением десятка домов.

- И ты не знаешь почему?

- Знаю. Каждого человека, более или менее богатого, вы
считаете своим врагом.

- В таких случаях говорят, что на воре шапка горит. Тебе не
приходилось слышать, что сытый голодному и сильный слабому не
товарищи. У тех десяти домов, о которых ты говоришь, много
земель и скота. Власть на их стороне, или иначе говоря, эти
холуи, опираясь на силы царских властей, сосут нашу кровь. Мы
трудимся, но несмотря на это, голодны и нищи, да еще
бесправны. Нас угнетают, мы платим государству непосильные
налоги, и когда мы поднимаем голос протеста, нас ссылают в
Сибирь. Ты же должен понимать, Овхад, каким путем накоплено
богатство твоего отца, почему власти лелеяли твоего отца и
деда, как выделились среди нас и остальные богачи нашего аула.
Ведь государство выделило им земли, по сути принадлежащие
другим. У двухсот же семей нашего аула земли меньше, чем у тех
десяти семей. И ты еще упрекаешь нас за то, что мы не ластимся
к вам, не улыбаемся угодливо, не бросаемся вам в объятия.

Овхад поднялся, раза два прошелся по комнате и остановился
перед Кайсаром.

- Это богатство мне всю душу вымотало! - воскликнул он. - Боже
мой, причем тут я? Не я же наживал это богатство, не я же
должен отвечать за отца и деда? Почему вы должны отталкивать
меня, если я учился в Буру-Кале, если я сын богатого человека?
Будто я не знаю, что вы собираетесь делать!

У Кайсара от изумления глаза вылезли в лоб.

- Что ты сказал?

- Я сказал, что знаю о вашем заговоре, что вы готовите
восстание против властей, что оно может вспыхнуть не сегодня
так завтра!

Кайсар медленно поднялся и, готовый наброситься на него,
двинулся на Овхада.

- Ты еще угрожаешь, холуйский сынок? Беги скорей с доносом.
Тебе дадут медаль, как давали твоему отцу и деду! Ведь тебя
с братьями в Буру-Кале учили всяким подлостям против народа!

Овхад, побелевший от ярости, стискивал кулаки.

- Ты считаешь меня способным на подлость? - трясся он весь.
- Доносить? Могу поклясться на Коране, что будь на моем месте
некоторые из вас, скорее побежали бы к властям с доносом!

Всегда тихий и задумчивый Овхад сегодня вдруг разговорился.
От напряжения на его лбу и носу выступили капли пота. Он вынул
из кармана бешмета свернутый вчетверо белый платок, развернул
его и вытер лицо. В голове Кайсара клубком вертелись мысли.

"Неужели он испытывает меня? Или говорит от души? Но зачем
ему, состоятельному человеку, учившемуся в русской медресе,
опекаемому властями, имеющему большое будущее, зачем ему
следовать за нами, гонимыми нуждой? Нас же, если дело наше
проиграет, беспощадно уничтожат...".

- В конце концов, что ты хочешь сказать? Выкладывай, Овхад,
- сказал он, успокоившись.

- Я хочу быть вместе с вами.

- Но ведь наши пути не сходятся.

- Я тоже такой же чеченец, как и вы.

- Но и чеченцы не одинаковы. Как тебе известно, у нас и среди
чеченцев есть враги, готовые не только доносить на нас, но и
собственноручно зарубить наши головы, не дожидаясь приказа
властей.

- Я не из таких...

- А кто знает? На лбу же у тебя не написано, кто ты...

- А на твоем написано?

Кайсар простер перед Овхадом свои потрескавшиеся, со
вздувшимися жилами, натруженные руки.

- Вот на этих мозолистых руках написано, кто я есть.

Овхад опустился, обхватил руками голову. Кайсар видел, как у
него на висках учащенно бились две синие прожилины.

- Если ты узнал нашу тайну и решил запугать нас, из этого
ничего не выйдет. Не трудись зря, иди, доноси, - поднялся
Кайсар. - Ты опоздал. Но предупреждаю тебя: если ты скажешь
об этом хоть слово властям, твоя душа расстанется с телом!

Овхад понял, что разговор окончен, и встал. Застегнув верхние
застежки бешмета и поправив наборный ремень, он протянул руку
Кайсару.

- Хорошо, Кайсар. Время покажет, кто из нас друг и кто враг
народа. Я знаю русский язык. Более или менее имею светское
образование. Потому я надеялся, что могу быть вам чем-то
полезен. Но вы не верите. И пусть, бог с вами! Я встану в ваши
ряды, когда вы начнете свое дело. А может, и раньше вас. До
свидания.

Кайсар долго стоял еще после его ухода, размышляя над тем, что
сказал Овхад. Он никак не мог проникнуться верой к человеку,
в жилах которого текла предательская кровь Хорты. Иногда в
глубине сердца слышал другой голос. Ведь и Берса был сыном
богатого купца, царским офицером. И все же - самый верный сын
народа.

Размышления его прервал Магомед, который вошел, громко хлопнув
дверью. Окинув комнату беглым взглядом и посмотрев, не идет
ли следом за ним кто, он подошел и протянул Кайсару серебряный
галун.

- Что это? - удивился Кайсар.

Магомед снова выглянул на улицу и плотно закрыл дверь.

- За Арчхи, на одной поляне... один человек мне его дал. Велел
тебе передать. Он был с густой черной бородой, твоих лет, -
торопливо проговорил мальчик.

Кайсар повертел в руке серебряный галун и вдруг заметил на нем
свое имя. Что это такое? Это же галун с ремня, который он
подарил когда-то очень давно Кори, уходившему в Турцию!

Кайсар схватил мальчика за плечо, сильно встряхнул его.

- Где он?

- Сказал, что будет ждать тебя на кладбище Борцов... -
испугался Магомед.

- Ты кому-нибудь рассказывал об этом?

В глазах мальчика сверкнула молния.

- Я тебе не девочка, - гордо вскинул он свою маленькую
головку, - чтобы ходить и болтать лишнее. Я даже Булату и
Умару не сказал ничего.

- Ты настоящий волк, Магомед, - похлопал он мальчика по плечу.
- Смотри, об этом никому ни слова.

                      ГЛАВА VI

               ИМАМ АЛИБЕК-ХАДЖИ

                            Бей в набат! Я сам схвачу веревку.
                            Чтобы все колокола звучали!
                            Я дрожу - от гнева, не от страха.
                            В сердце - буря гнева и печали.

                                             Ш. Петефи. К нации

                             1

Человек видит только зло, раны, потери, причиняемые ему
войной. Но война наносит суровые раны и природе.

Когда-то здесь в Ичкерии были столетние леса, словно горы были
накрыты огромным зеленым каракулем. Теперь их почти нет. В
годы усмирения горцев царские войска безжалостно рубили и
сжигали эти девственные леса, уничтожали первозданную красоту
величественной природы.

Многие аулы и хуторы не видны теперь на своих прежних местах.
Одни уничтожены, другие переселены на равнины, поближе к
крепостям царских войск, под жерла пушек. Во многих местах,
где раньше были аулы, теперь обугленные стены и пни
вырубленных или сожженных фруктовых деревьев. Заброшенные
кладбища без изгородей, с покосившимися и свалившимися
надмогильными каменными памятниками, нагоняют безысходную
тоску.

Как остаются шрамы и рубцы на теле человека после ран, так
следы войны хранит природа. Они видны и в новых рощицах, густо
разросшихся вокруг, и лесных просеках, и в одичавших садах
разрушенных аулов, да на заброшенных дорогах, которые раньше
вели в эти аулы.

Но как прекрасна эта весенняя ночь! Небо усеяно бессчетными
яркими звездами, освещающими природу. А вот луна вышла в свой
долгий путь и сердобольно глядит на страдалицу - землю. И
облака, скользящие пониже, будто вытирают ее слезы.

Нарядные леса, которые весна осыпала цветами и окутала зеленью
листвы, похожи на пестрый ковер. Мелко дрожа, покачивается на
легком весеннем ветру листва. Кажется, она плачет и причитает
от какой-то непонятной обиды.

Неужели природа чувствует приближение беды? Неужели опять
будут жечь, вырубать, калечить эти зеленые массивы? Вытопчут,
скосят, уничтожат эти пестрые от разноцветья поляны,
густотравые зеленые луга, кукурузные поля, на которых только
что прошла первая прополка?

Эти мысли терзают сердце каждого из всадников, которые едут
сегодня ночью на гору Терга-Дук к маленькой поляне, среди
дремучего леса.

Эти мысли мечутся и в голове Кайсара. Они гложут сердце и
едущего за ним Булата. И Овхада, который последовал за ними,
отдав себя в руки судьбы.

Три всадника поднимаются один за другим по узкой и
извивающейся, как змея, тропинке через густой лес. Лошади,
словно понимают их думы, шагают, мягко ступая, даже не ворочая
в зубах удила и не фыркая.

Правда, с наступлением этого часа у Кайсара и Булата на душе
стало спокойнее, самое опасное осталось позади. В последние
несколько лет не было ни одной безопасной минуты. Боялись, что
раскроется их тайна или арестуют товарищей; что дело, которому
они посвятили многие годы, вдруг окажется напрасным; что
рабское ярмо может навсегда остаться на шее.

Теперь все эти тревоги позади, настал долгожданный день.
Ближайшие шесть-семь месяцев решат их судьбу. Победа или
поражение! Свобода или смерть! Одно из двух!

Кайсар вчера ездил в Симсир вместе с Кори, тайно
возвратившимся из Турции: поздно ночью вернулся в Гати-юрт.
У них не было времени посидеть друг с другом, поговорить о
сокровенном, насладиться встречей.

В глубине сердца у Кайсара, вопреки его воле, то и дело
возникает подозрение к Овхаду, который едет сзади. Кайсар
поручился за него Алибеку. А не раскается ли Овхад в трудную
минуту, встретившись лицом к лицу со смертью, в том, что
отрекся от счастья и богатства и последовал за обездоленными?

Кайсар чуть придержал коня.

- Овхад, мы подъезжаем к первому посту, - сказал он низким
голосом. - Когда минуем его, тебе не будет обратной дороги.
Мы поднялись за свободу. У нас нет сил больше терпеть. Если
мы проиграем, нас ждут виселицы или еще более страшное -
Сибирь. Но для нас лучше смерть, чем эта унизительная жизнь.
Ты ни в чем не нуждаешься. То, что мы ищем, у тебя есть.
Возвращайся, пока не поздно. Никто тебя не упрекнет за это.

- Зачем повторяться, Кайсар? - покачал головой Овхад.

И вправду, Овхаду надоели наставления Кайсара. С
позавчерашнего дня он, наверное, разов десять говорит об одном
и том же. Он не знает о той борьбе, которая кипит в сердце
Овхада вот уже два года. Не попади Овхад во Владикавказ, не
ехать бы ему сейчас в эту лесную глушь. Годы учебы в Горской
школе, встречи там с демократически настроенными людьми
открыли ему глаза: теперь он глубже и дальше, чем свои
соотечественники, видит несправедливость властей и помыслы
царских прислужников, считающих себя избранными, а народ -
диким, хищным. Не только народ в целом, но даже их,
просвещенных, верноподданных России представителей чеченского
народа, не считают полноценными людьми. На них смотрят как на
прирученных диких зверей, которых приблизили к себе по
государственной необходимости, которых за малейшее
неповиновение, непослушание можно избить, дать пинком в зад
и выбросить со двора. Какие счастливчики его сверстники
Кайсар, Булат и другие. Они не понимают все это. Они видят
только свою бедность и нужду. А Овхад на себе испытывает всю
несправедливость властей, оскорбления и унижения. Их лицемерие
вырвало его из лагеря сторонников царского правительства. Если
бы отец не послал его на учебу в Буру-Кала, он тоже сидел бы
дома спокойно, как и другие отпрыски богатых, кичась
отцовскими магазинами и землями, слепо веря всему тому, что
говорят власти. Но время, проведенное в Буру-Кале, открыло ему
глаза. Он прочитал там все, что написано о чеченцах. Ничего
хорошего о них он не нашел. Дикари, хищники, разбойники,
варвары и т.д.

Ноша Овхада в тысячу раз тяжелее бедности Кайсара и других.
Им нужен хлеб насущный, а Овхаду - свобода, уважение для
своего народа. Никакое богатство не очистит душу Овхада от тех
чувств, которые вселили в его душу всесильные властители
России...

Когда всадники поднялись на гребень, путь им преградил молодой
человек, вышедший навстречу из леса с ружьем наперевес.

- Стойте! Кто такие?

При лунном свете Кайсар узнал Нурхаджи из Чеччелхи.

- Это мы, Нурхаджи.

- Это ты, Кайсар? Проходите.

Когда проехали между молодыми людьми, стоявшими с оружием по
обе стороны от дороги, Овхад облегченно вздохнул.

Теперь обратный путь для него отрезан. И впереди все было
туманно. Овхад лучше всех знал бессилие своего народа и
могущество его врага.

Но он смело шел навстречу смерти. Ему и рай не нужен без
своего народа.


                             2

Когда миновали пост и выехали на освещенную луной большую
поляну, взору Овхада открылась удивительная картина. Здесь,
занимая всю поляну, стояли более полсотни всадников.
Посередине поляны на маленькой площадке высилась куча сухих
дров и рядом с ней стояли несколько кудалов и тряпье. Всадники
стояли молча, словно каменные изваяния. Тишину эту изредка
нарушали фырканье лошадей и звяканье удил. Овхад не видел лиц
всадников, но, судя по их посадке, это были молодые люди.

Кайсар, который вышел на площадку, оставив их одних, коротко
перемолвился с пятью всадниками, стоявшими особняком, взял
один из кудалов и опорожнил его на дрова. Овхад понял, что в
этих кудалах - керосин. Тогда другой мужчина спрыгнул с коня,
оторвал кусок от тряпья, зажег его от спички и сунул в
валежник, сложенный под дровами. Дрова постепенно разгорелись
и осветили поляну.

Из пятерых, к которым подходил Кайсар, сидевшего на сером
скакуне Овхад узнал с первого взгляда: это был молодой Алибек.
Другие были незнакомы.

Какой-то старик на вороном коне, отделившись от группы Алибека
и выехав на середину круга, поднял руку, в которой держал
плеть.

- Кто это? - шепотом спросил Овхад.

- Солтамурад из Беноя.

Старик провел рукой по рыжей бороде и усам и слегка кашлянул.

- Братья!

Зычный голос зазвучал грозно на дикой маленькой поляне,
окруженной дремучим лесом.

- Братья! Каждый из нас, кто пришел сюда сегодня ночью,
оставив дома семью и родителей, прежде, чем сделать первый
шаг, хорошо обдумал, на какой путь он ступает, какую
ответственность он принимает на себя. Точнее, этот вопрос мы
обдумывали не вчера и сегодня. Среди нас имеются люди, у
которых поседели головы, думая об этом. Прошли многие годы
после того, как мы приняли окончательное решение. Излишне
говорить здесь о тех горьких причинах, которые заставили нас
собраться здесь. У нас нет земли. То, что мы добываем своим
потом и кровью в этих горах и лесах для нашего существования,
отнимают у нас налоги. Нас разорили, замучили голодом,
бедностью. Над нами совершают неслыханную несправедливость,
и тех, кто поднимает голос против нее, ссылают в Сибирь, где
они пропадают бесследно. Мы покорились властям, ее законам,
но это не только не облегчает нашу участь, с каждым днем все
туже затягивается петля на нашей шее. Таково наше положение,
если изложить его коротко. Теперь, с вашего позволения, Берса,
сын Рохмада, скажет несколько слов.

Берса тронул поводья, выехал на несколько шагов вперед и начал
речь. Голос его, сначала спокойный, постепенно усиливался и
крепчал, и каждое его слово тяжелым камнем ложилось в сердца
слушающих. Этот болезненный человек называл имена легендарных
героев, верных сынов чеченского народа, отдавших свою жизнь
за его честь и свободу. Перечислил несправедливости,
совершенные правительством против народа в последние
десять-пятнадцать лет.

- Терпение наше давно иссякло. Но зная, что у нас нет сил
сбросить эту несправедливость, гнет властей, по сей день мы
ждали удобного случая, чтобы восстать за наши человеческие
права. Сегодня наступил день, которого мы ждали в течение
пятнадцати лет. Сегодня дела у царя неважные. Отношения с
другими государствами напряженные. Но еще хуже положение
внутри страны. Везде и всюду сопротивляются властям русские
рабочие и крестьяне, угнетенные народы. Теперь их зовут на
битву, им показывают путь люди мудрые, умные, образованные,
смелые и мужественные. Не случайно по Военно-Грузинской дороге
на юг перебрасывают войско. Туда отправили и терские казачьи
войска, полки горцев, в том числе и чеченский полк. Короче
говоря, благоприятный день, которого мы так долго ждали,
настал. Если мы упустим этот удобный момент, то неизвестно,
когда еще он наступит. Нам надо использовать момент и
попытаться завоевать себе свободу.

После речи Берсы над поляной прокатился одобрительный гул.

Солтамурад поднял руку с плетью, призывая к тишине.

- Если мы начнем восстание, за нами обещали последовать наши
грузинские, дагестанские, ногайские, адыгейские товарищи. Мы
пятнадцать лет ждали этого момента, и если мы упустим его, как
сказал Берса, то неизвестно, когда он еще повторится. Если вы
согласны, поднимемся за нашу свободу. Согласны вы?

- Иншаллах1, с Божьей помощью!

1 И н ш а л л а х (араб.) - с Божьей помощью.

- ...Если мы собрались для того, чтобы восстать за нашу
свободу против царской власти, тогда каждый из нас должен
закрепить клятвой свою решимость и верность делу борьбы за
свободу. Согласны вы?

- Сначала надо избрать имама! - крикнули несколько человек.

- Имама мы изберем только тогда, когда мы примем присягу, -
твердо возразил Солтамурад. - Хуси-хаджи, подойди сюда с
Кораном. Молодые, вы разожгите костер поярче. Первым присягу
принесут предводители. Тозурка, поставь наше знамя вот сюда.
Буду вызывать по именам.

Соскочив с коней в ту же минуту, Кайсар опорожнил в огонь еще
один кудал, а Тозурка укрепил знамя на только что очищенном
двухметровом древке и водрузил его рядом с Солтамурадом.
Хуси-хаджи вышел вперед и застыл, держа в руках Коран.

- Алибек-хаджи, сын Олдама! - громко вызвал Солтамурад.

Лихо спрыгнув с коня, Алибек подошел твердым шагом и, взявшись
левой рукой за древко знамени, положил правую руку на Коран.

- Я Алибек-хаджи, сын Олдама, перед лицом всех присутствующих
здесь, клянусь на этом Коране, - как сталь прозвенел его
мужественный голос, - подняться с оружием в руках против
царской власти и ее местных холуев, которые угнетают и унижают
мой народ, бороться с ними до последнего вздоха, освободить
от них свой народ или погибнуть в борьбе за свободу. Не
сходить с избранного мною пути, какие бы трудности не встали
передо мной, перед моими братьями и сестрами, отдать жизнь за
свободу народа. Быть верным имаму и вождям, которые будут
сегодня избраны, и отдать за них свою жизнь. Покарать сурово
всякого предателя и изменника, - будь то мой отец, моя мать,
братья, сестры или мои дети. Не причинять вреда и не давать
в обиду ни мусульманина, ни христианина, если он не выступил
с оружием в руках, словом или действием против дела свободы.
Если я нарушу эту клятву, пусть товарищи по борьбе покарают
меня, и я прощаю им свою кровь...

На освещенной лунным светом поляне чисто звучал голос первой
клятвы. Затаив дыхание, слушал собравшийся люд. Не было слышно
даже шуршания листвы. Прервали свой гомон даже ночные птицы.
Казалось, что луна и звезды, вся природа тоже замерли, внимая
этому голосу.

Торжественны и величественны были эти минуты.

- Алибек-хаджи, встань по эту сторону, - указал Солтамурад
рукой на оставленное пустым место. - Сулейман, сын Хазры!

Каждые три минуты звучал зычный голос Солтамурада, вызывая
нового товарища:

- Губха, сын Пиши...

- Гурко, сын Гайты...

- Тозурка, сын Тангатара...

- Янгулби, сын Пирки...

- Ханбетар, сын Яхсы...

- Дада, сын Залмы...

- Мита, сын Апы...

- Косум, сын Бортига...

- Нурхаджи, сын Махти...

- Арсахаджи, сын Геры...

Великан Хуси-хаджи, как каменное изваянье, стоял с Кораном в
руках около ярко горящего пламени. Он чутко вслушивался в
каждое слово, произносящих клятву. А острый взгляд жгучих глаз
Солтамурада испытующе сверкал из-под густых бровей, пронизывая
сердце каждого.

Последними произнесли клятву Солтамурад и Хуси-хаджи, и на
этом несложный ритуал завершился. Овхад видел тучи печали на
лице Берсы. Его голубые глаза не пылали прежним огнем. Теперь
предстояло ответственное дело. Каждый обязался отдать жизнь
за дело, верности которому дал клятву. Свою-то жизнь они и в
счет не брали. Трудно было другое. Предстоящая борьба осиротит
множество семей, множество старых родителей лишит сыновей,
множество семей будут оторваны от родных очагов. Чем кончится
начатое им дело? Победой или поражением? Пусть даже они
потерпят поражение, все равно надо бороться. Раб, который не
борется за свою свободу - это просто-напросто животное,
скотина. А народ, который не борется за свободу, - это не
народ, а стадо.

На короткий миг в потускневших глазах Берсы вновь сверкнуло
пламя. Свобода требует борьбы, а борьба не бывает без жертв.
Чтобы дать народу свет надо сгореть сотням и тысячам. А если
никто не захочет сгореть, тогда народ так и останется в
непроглядном мраке, не зная, что делать и куда идти, не зная,
что над ним творят и как ему поступать.

Когда Берса повернулся к своему коню, который беспокойно бил
копытом и, вытянув длинную шею, посматривал на пляшущие языки
пламени, Кайсар подошел к нему и, взяв под узды, подвел его
к хозяину. Тот, взявшись правой рукой за луку седла, ловко
вскочил на коня и поднял руку.

- Каждый из нас поклялся отдать жизнь за свободу народа. Это
легче всего. Трудное - впереди, братья. Поднять народ. Хотя
и это не самое трудное. Народ, придавленный несправедливостью
и непосильным гнетом, готов подняться по первому же зову.
Самое трудное - в другом. Народная борьба требует единства и
строжайшей дисциплины. Только тогда мы можем надеяться на
успех. То и другое невозможно, если во главе нас не будет
умный, смелый, стойкий, справедливый человек с железной рукой.
И это еще не все. Он должен быть, во-первых, гуманным - чтобы
заступиться за бедных, обездоленных, слабых; во-вторых, он
должен быть суровым - чтобы карать врагов народа и предателей.
Он должен быть со светлым умом и знаниями - чтобы разгадывать
хитрости наших врагов и постигать их тайны. Он должен быть
красноречивым - чтобы находить путь к сердцам людей, вести их
за собой. Он должен быть искусным воином - чтобы в бою
показывать пример мужества и отваги. Нас здесь шестьдесят один
человек. Выберем того, кого вы хотите.

Люди не стали задумываться. Со всех сторон послышалось имя
Алибека.

- Алибек-хаджи, сын Олдама!

- Он смел и отважен!

- В его голове и ум, и знания!

- У него чистое, доброе сердце!

- Выберем Алибек-хаджи!

Алибек, пришпорив коня, выехал на середину круга. О, как тяжел
этот миг, когда внезапно ложится на плечи непосильная
ответственность! Ему показалось, что его голова вся вошла в
плечи. На мгновение дрогнуло его мужественное сердце. Но все
это продолжалось лишь мгновение.

- Братья! - поднял он руку. - Я глубоко признателен вам за
оказанное доверие. Как я был бы рад быть вашим вождем, если
бы я заслужил сотую долю тех похвал, которыми вы отдарили
меня. Но я не тот, кем вам хотелось бы меня видеть. Для нашего
сложного, трудного дела нужен вождь с громким именем, которого
почитают в нашем крае и за его пределами. Я человек
безвестный, не только в Чечне, даже Нохчмахке. Такой же, как
любой из вас. К тому же и молод. Я предлагаю избрать имамом
вот этого Солтамурада, сына Солумгеры, или Умма-хаджи, сына
Дуи. Мы все хорошо знаем их обоих. Оба были знаменитыми
соратниками Бойсангура. Знают военное дело, закалены в боях
и трудностях. Их имена известны в Чечне и за ее пределами,
только они достойны быть вождями нашего движения.

На сходе, за исключением десятка человек, участвовала в
основном молодежь от двадцати до тридцати лет. Из старших
только двое-трое поддержали Алибека, а остальные молчали.
Среди молодых прокатился ропот протеста.

- Позвольте мне пару слов, - вышел вперед Дада, сын Залмы, -
если прислушаться к воле большинства присутствующих здесь, то
имамство надо возложить на Алибека-хаджи. И Солтамурад, и
Умма-хаджи, как мы знаем, мужчины хоть куда. Но они оба уже
стары. Им трудно будет руководить нашим делом. Нынешнее время
уже не то. Поэтому имама мы должны избрать из молодых.

- Верно, Дада!

- Лучше Алибека нет среди нас никого!

Солтамурад поднял руку:

- В таком случае я буду называть по очереди каждого из вас.
И каждый пусть во всеуслышание выскажет свое мнение об
избрании имамом Алибека-хаджи, сына Олдама. Губха!

- Одобряю.

- Гурко!

- Согласен.

- Тозурка!

- Согласен...

Назвав поочередно имена пятидесяти девяти мужчин и не услышав
возражения, Солтамурад подошел к знамени, выдернул древко,
поднес его к Алибеку.

- Шестьдесят векили1 аулов Нохчмахка и верховьев Аргуна, от
своего имени и от имени своих аулов чистосердечно и единодушно
возлагают на тебя имамство, Алибек-хаджи, сын Олдама. По воле
этих людей, именем мужчин, женщин и детей, которые у себя дома
ждут исхода совета, я вручаю тебе это знамя начатого правого
дела, дела свободы...

1 В е к и л - представитель, посланец, делегат.

Алибек взял знамя, развернул его и обеими руками сжал его
древко. Ветер легко всколыхнул при свете костра двухметровое
полотнище.

Потом к Алибеку подошли Губха и Гурко, один вручил ему
украшенную серебром саблю, а второй накинул на плечи белую
бурку.

Алибек, чуть запрокинув голову, устремил свои печальные глаза
на чистое небо, освещенное яркой луной и звездами, молитвенно
простер руки. Внимательный взгляд постороннего в эту минуту
увидел бы, как его губы вдруг высохли, жилы в висках забились
учащенно, а всегда румяное лицо побледнело.

- О всемогущий Аллах, ты видишь, ты знаешь, что заставило нас
собраться здесь в сердцевине родных гор. Нас вывели на этот
путь не сытая и праздная жизнь, не смелость, не мужество, не
приключенческие увлечения. Мы собрались здесь в полночь на
этой дикой поляне среди дремучих лесов тайком, как воры и
преступники. Но никто из нас не совершил зло против человека.
Никто из нас не пришел сюда со злым умыслом. Мы пришли сюда,
оставив дома голодных, полуодетых малых детей и старых
родителей. Голод и нищета, жестокость и несправедливость
царских властей заставили нас сменить соху на оружие, выйти
на эту опасную тропу. Наши предки не совершали набегов на
чужие земли, не захватили клочка чужой земли, не пролили капли
чужой крови, не подняли руку на свободу других народов. Наши
предки были верными братьями для всех соседних народов, делили
с ними горе и счастье. Когда у них радость, мы радовались с
ними, когда у них горе, присоединяли к их слезам свои. И
мусульманина, и христианина, всех тех, кого преследовали на
его родине, мы принимали и принимаем в свой дом, делимся с
ними хлебом и солью. В меру своих сил мы старались быть
добрыми и человечными, справедливыми и сострадательными, свой
насущный хлеб зарабатывали честным трудом, и мы не знаем, за
какие грехи ты ниспослал на нас эти страдания. Если наш народ
когда-то в чем-то провинился, неужели страдания нескольких
поколений не искупили эту вину? Разве недостаточно мы принесли
в жертву своих жизней, разве недостаточны наши скитания на
чужбине с тоской по родине...

- О Аллах, помоги нам в нашей справедливой борьбе!

- Аминь!

- ...освободи нас от непосильного гнета, верни нам земли,
которых ты лишил нас. Нас так мало, подобно капле в огромном
море, песчинке в необъятной пустыне, дай нам силу и мужество
освободиться от жестокого гнета могущественного царя...

- О Аллах, ответь на нашу молитву!

- ...Дай мне силу и разум оправдать доверие и надежды этих
несчастных людей, которые избрали меня своим вождем. Не
допускай к моему сердцу несправедливость, в мою голову -
преступных замыслов. Если я подниму руку за справедливое дело,
укрепи его, если я задумаю несправедливое дело - порази меня
самой страшной смертью...

- Аминь!

- ...когда в мое сердце ворвутся вероломство, трусость и
низкие помыслы, когда это знамя дрогнет в моих руках и упадет,
в ту же минуту срази меня беспощадной смертью. О Аллах, помоги
нашему праведному делу...

Когда прошел этот торжественный момент, Алибек выехал в круг
и прошелся взглядом по лицам собравшихся.

- Братья! - голос его уже прозвучал тверже и суровее. - Вам,
представителям аулов, показалось, что я умнее, храбрее,
образованнее всех вас. Хотя я далеко не тот, каким вы
представляете, вы все-таки избрали меня имамом. Я подчинился
вашей воле, хотя не считаю себя ни на волосок лучше любого из
вас. Принял ваше предложение ради дела свободы нашего народа.
Его мы начали, и пути назад для нас отрезаны. Потому, с вашего
позволения, я приступаю к выполнению возложенных на меня
обязанностей...

Приветствуя молодого вождя, люди дали залпы в воздух, и его
эхо прокатилось по лесам и горам.

- Мой ум и отвага, если даже они имеются у меня в
действительности, не приведут нас к победе. Кроме того, мы
знаем на примерах прежней борьбы, каков бывает результат,
когда судьбой народа правит один человек. Я - человек, могу
ошибиться. В мое сердце может вкрасться честолюбие,
жестокость, вероломство и трусость. Поэтому на трудном пути,
который мы избрали, мне нужны умные, смелые, верные помощники.
Такие люди, на которых бы я мог положиться и которых бы народ
уважал. И я хочу, чтобы вы сегодня же выбрали и утвердили их.

- Назови, кого считаешь достойным! - раздались крики с мест.

- Тебе отвечать за судьбу восстания!

Алибек выждал, пока шум утихнет.

- Дада, сын Залмы, правильно сказал, что главной опорой
восстания будет молодое поколение. Но если я молод и мои
сподвижники все будут молодые, что же тогда станется с нашим
делом? Поэтому я бы хотел, чтобы вы утвердили моими
помощниками беноевского Солтамурада, сына Солумгери,
отсутствующего нынче здесь зумсоевского Умму, сына Дуи,
гуноевца Губху, сына Пиши, центороевца Сулеймана, сына Хазры,
зумсоевского Даду, сына Залмы, и ауховского Янгулби, сына
Пирки. Если кто-то сомневается в их достоинстве или знает за
ними пороки, пусть тот выйдет вперед и скажет.

Никто не двинулся с места. Наоборот, послышались одобрительные
возгласы:

- Правильный выбор!

- Безупречные люди!

- Смелые и верные товарищи!

Тогда Алибек разбил аулы на виллаеты и закрепил за ними
наибов: Солтамурада - за беноевскими аулами, Сулеймана - за
центороевскими, Губху - за гуноевскими и гордалинскими,
Абдул-хаджи - за басскими и Янгулби - за ауховскими, Даду -
за аргунскими аулами.

- А теперь, друзья, с вашего позволения, я объявляю вам свою
волю, - продолжал Алибек. - Помощников мы утвердили. До сих
пор наш народ, поднимаясь на борьбу за свободу, поднимал
зеленое знамя с восьмиконечной звездой и полумесяцем. Знамя
ислама. Мы же встали под древнее знамя нашего народа, знамя
цвета людской крови. Оно указывает на то, что поднялись не для
газавата. Мусульманскую веру не нам утверждать. Аллах сам
завершит и укрепит свою веру. Нам нужна свобода, земля.
Поэтому я объявляю вам: всякий, кто предан душой нашему делу
- мусульманин он или христианин - будет нам братом, а всякий,
кто выступит против нас с оружием, будет нашим врагом, если
даже им окажется родной отец, брат или сын, будь он муллой или
хаджой. Быть беспощадным по отношению к нашим врагам - это наш
первейший долг. Уважать и защищать любого иноверца, который
сочувствует нашему делу или перейдет на нашу сторону, - это
долг второй. Долг третий - не обижать мирных людей - как
мусульманина, так и иноверца. Мы не будем насильно загонять
людей под наше знамя. Это бесполезно, на таких людей мало
надежды. Но нам придется жестоко карать тех, кто, присягнув
нашему знамени, потом изменит ему. Вы согласны?

В толпе раздались возгласы, одобряющие речь Алибека. Несколько
человек разрядили ружья в воздух.

- Тогда, не откладывая, когда зазеленеют леса, сразу мы
поднимаем народ на борьбу за свободу. Однако, пока мы не
разошлись, мне хотелось бы высказаться по одному вопросу.
Дело, начатое нами, не шуточное. Как сказал Берса, борьба
народа за свободу, прежде всего, требует единства и железной
дисциплины. Иначе наше дело погибнет. Поэтому нам следует раз
и навсегда распрощаться с тем, что может внести разлад, раскол
в наши ряды. Как среди собравшихся, так и среди тех людей,
которые завтра встанут под наше знамя, будут последователи
нескольких вирдов1. В Коране Аллах не велел мусульманам
делиться на вирды. И пророк Мухаммад запретил это. Он сказал,
что в будущем среди мусульман возникнут 72 группы. Из них
только одна последует Корану и Сунне2, и ее благословит
Аллах, а остальные 71 попадут в гиену ада. Вирды разрушают
единство правоверных последователей ислама, единство
мусульманского народа, вносят раскол, вбивают клин даже между
родственниками и кровными братьями и сестрами. С этой минуты
на наши плечи ложится ответственность за судьбу народа.
Повторяю, в рядах борцов за свободу должно быть национальное
и религиозное единство, крепкое как камень. Короче говоря, кто
станет под наше знамя, не должен придерживаться религиозных
обрядов, кроме как возложенных на них Кораном и Сунной, т.е.
Аллахом и пророком Мухаммадом на мусульманский уммат3.

1 В и р д - религиозная секта.
2 С у н н а - поступки и высказывания пророка Мухаммада.
3 У м м а т - община всех мусульман.

Среди людей кое-где прошелся ропот недовольства. Но он стих
тут же, когда Алибек поднял руку.

- Я вам опять говорю, Бог сам позаботится о своей вере. Нам
же следует отказаться от зикр и всяких вирдов, быть на конях
с оружием в руках до той поры, пока не отвоюем себе свободу
и землю. И днем, и ночью. До победы или смерти. Да не услышу
я ни от кого из вас никаких стенаний! Если говорить о нашем
выступлении, то мы соберемся на кхеташо1 и наше решение
доведем до вас. Я все сказал.

1 К х е т а ш о - совет.

Буквально на глазах у Овхада Алибек весь переменился. Тело
его, до того момента спокойно покоившееся в седле на сером
скакуне, вдруг выпрямилось и напряглось. Взор его, подернутый
печалью, засверкал молнией. Он вынул саблю из ножен, поднял
над головой, обратился к товарищам:

- Кентий! Давайте оставим зикры и споем героическую песню
наших предков!

Раздались торжественные голоса, охваченные светлыми порывами.
Но они утихли под силой мощного голоса Нурхаджи,
прокатившегося по горным кряжам, ущельям, мелодично
заструившегося вниз подобно светлому роднику:


    Мы родились той ночью,
    Когда щенилась волчица,
    А имя нам дали утром,
    Под барса рев заревой,
    А выросли мы на камне,
    Где ветер в сердце стучится
    Над бедною головой.


- Старый лев, Солтамурад! Ты что стоишь молча? - повернулся
Алибек к старику. - Присоединись к нам, старый лев,
Солтамурад!

Рыжие усы Солтамурада расползлись в улыбке и приподнялись,
морщины на лбу разгладились, и он громко подхватил, обнажив
свои крепкие зубы:


    Но поля там ты не встретишь,
    Не будешь овец пасти ты,
    Мы дрались с врагами жестоко,
    Нас не одолели князья,
    Как ястребы перья, уступы
    Рыжеют, кровью покрыты,
    Мы камни на них уронили,
    Но честь уронить нам нельзя...


- Сайдул-хаджи! Лорса-хаджи! Разве вы не были молодыми
никогда? Покажите, что вы сыны наших отважных предков!

Старики стояли в стороне, заломив на груди пышные седые
бороды. Они считали грешным петь светские песни. Но когда до
них дошли слова и грозный мотив древней чеченской боевой
песни, кровь в жилах взяла верх над благообразными чалмами.
Разгладив усы и приставив руку к левому уху, они подхватили
с середины заученную еще с детства героическую песню народа:


    И мы никогда не сдадимся,
    Накинем ветер как бурку,
    Постелью возьмем мы камни,
    Подушками - корни сосны,
    Проклятье князьям и рабам их,
    Собакам лохматым и бурым,
    Их кровью заставим мочиться,
    Когда доживем до весны...


- Подхватывайте, кентий!

- Свобода или смерть!


    И костры мы поставим в пещерах
    И наших шашек концами
    Усилим огонь их, и пулями
    Пробитые башлыки
    Накинем на сыновей мы,
    Пускай они за отцами
    С князьями схватятся в битве,
    Когда умрут старики...


- Хейт, молодец, Кайсар!


    И девушки споют нам песни,
    С песней залечат раны,
    Напомнив о том, что весь их род
    Вольный и боевой,
    О том, что родились они ночью,
    Когда щенилась волчица,
    Что имя им дали утром,
    Под барса рев заревой...


Кори стоял возле Кайсара и смотрел на Алибека, который
вдохновенным звонким голосом подпевал героическую песню. Кори
вспомнил, как ровно двенадцать лет назад он вместе с другими
переселенцами уезжал в Турцию, а друзья приехали провожать
его, и они вместе на берегу Мичика пели эту же песню. Тогда
Алибеку, Кори и Кайсару было всего по четырнадцать лет.
Двенадцать лет назад они дали клятву, возмужав, посвятить свою
жизнь борьбе за свободу своего многострадального народа!
Теперь настал этот день, ради которого Кори оставался на
чужбине, вступил в турецкую армию и терпел там жестокость,
несправедливость, издевательства, влачил жалкую жизнь, тоскуя
по родине.

"Неужели мечта наша окажется напрасной? - думал он. - Не
напрасными ли окажутся наши жертвы?"

"Нет, - услышал он голос из глубины сердца, - смерть, которую
принимают за родину, за свободу, никогда не бывает напрасной.
Напрасно и позорно жить рабом и умереть рабом. Ведь то, что
не сможете вы, продолжат ваши потомки. Вперед, кентий!"


                             3

Человеку кажется, что он может скрыть свои тайны от сердца
матери. Однако, связанные невидимыми артериями сердца матерей
и детей, всегда бьются в унисон. И где бы ни находилось дитя,
его радость и горе отдается в сердце матери - это провидец,
его же не обманешь.

Несчастным было сердце чеченской матери. Оно редко билось
радостью за детей. А в те времена - особенно. Родив сына, она
знала, что он не принадлежит ей. Она рожала его не для себя,
а для другой, седой древней матери - родины. Если мальчик,
только что научившийся ходить, начинал резвиться "верхом" на
хворостинке, размахивая прутиком, мать уже знала, что через
каких-нибудь пятнадцать лет он на добром коне, увешанный
сверкающим оружием, покинет дом и отправится на ратные дела.
С этого момента начинались мучения матери. Утром смотрела ему
вслед, вознося Богу молитвы. Если донесется до слуха откуда-то
стук копыт или топот ног, если ее окликнет кто-то из соседей,
у нее по коже пробегал мороз: "Неужели везут его убитым! О
Боже милостивый, почему ты не послал мне смерти до наступления
этого дня!"... Так пролетали года, десятки лет, ежедневно
убивая и воскрешая ее, преждевременно нагоняя на нее старость.
Столетиями закалялось сердце чеченской матери. Она знала, что
если не сегодня, то завтра или послезавтра, все равно привезут
ее сына в смертельных ранах, окровавленного, завернутого в
бурку. Что в конце концов она в последний раз будет ласкать
его начинающие пробиваться белесым пушком щеки, не утратившие
детского цвета губы или седую голову и распаханное морщинами
чело.

Настанет ли этот день завтра или послезавтра, но он был
неотвратим для каждой матери.

В последнее время у старой Хангиз в груди что-то все пылало.
Особенно внимательно присматривалась она к сыну Алибеку. Хотя
ни муж, ни сыновья ни о чем не говорили ей, она чувствовала,
что над ее семьей, которую до сих пор обходила беда,
собираются грозовые тучи. А сегодня, когда после полуденного
намаза вошел Алибек, мать поняла, что настал тот день, который
она ждала с трепетом. Она сидела на миндаре1, взбивала в
маслобойке масло, когда сын вошел, присел рядом с ней на
корточки и, приподняв ее заострившийся подбородок пальцами
своей сильной руки, поцеловал ее в обе морщинистые щеки.

Мать удивилась его поцелуям, от которых она в последние
несколько лет отвыкла. К тому же она заметила в глубине глаз
сына, всегда пылавших огнем, какую-то безграничную печаль.
Хангиз молча, вопросительно посмотрела на сына.

1 М и н д а р - подушечка для сидения.

- Нана1, пришел теперь и черед твоего сына. Его призывает
народ, придавленный жестоким царским гнетом, нищетой и
несправедливостью. Чеченские вожди поставили твоего сына во
главе восстания. Я пришел за твоим благословением, моя старая
мать...

Сердце старой Хангиз обдало жаром. Каждое слово, сорвавшееся
с уст сына, раздувало пламя, словно кузнечные мехи. Она изо
всех сил сдерживала комом подступившее к горлу рыдание,
соленые слезы заволокли ее глаза. Она выпустила обе ручки
маслобойки, притянула к себе и прижала к щеке черноволосую
голову сына, так и замерла.

Голову Алибека жгли падающие на нее слезы матери.

- Ты что, плачешь, нана? - спросил он, не отрывая лицо от ее
щек.

Хангиз краешком подола платья вытерла слезы. Она силилась
улыбнуться, подбодрить сына, сказать ему несколько ободряющих
слов, но побелевшие старые губы дрожали, кривились и никак не
повиновались ей.

- Ты не расстраивайся, Ала2, я сейчас успокоюсь... Так
неожиданно случилось это... так... неожиданно... Поэтому,
значит, ты часто звал сюда слепого Хамзата, чтобы я слушала
его илли. В твоей-то груди бьется сердце Сурхо, сына Ады, да
вот только я далеко не так мужественна, как его мать...

1 Н а н а - мать.
2 А л а - ласкательно Алибек.

Алибек легонько провел рукой по седым волосам матери.

- Не будь же слабой, нана. Мать Сурхо, сына Ады, отдала народу
своего единственного сына, ты же отдаешь лишь одного из
шестерых.

- Разве остальные пятеро останутся дома, отправив тебя? -
глубоко вздохнула мать, успокоившись наконец. - Они ведь тоже
последуют за тобой...

Момент, которого больше всего боялся Алибек, никак не
проходил. Слезы и биение сердца старой матери терзали ему
душу.

- Которую мне выбрать из двух матерей? - Алибек стал на колени
перед матерью, прижался лицом к ней. - И ты моя мать, и родина
мне мать. Одна меня удерживает, а другая зовет. Если ты
благословишь меня, я пойду на зов нашей древней матери... Она
же нам всем мать, мать всех матерей...

Алибек слышал, как биение сердца матери постепенно
успокаивается. Хангиз тихо приподняла обеими руками голову
сына и заглянула в его красивые глаза:

- Я отдаю тебя ей, Алибек, нашей многострадальной
матери-родине. Я же для нее родила вас, - промолвила она.
Потом наклонилась и покрыла горячими поцелуями глаза, лоб,
покрытые курчавой бородой щеки сына. - Вставай. Взгляни на
меня. Видишь, я успокоилась. Иди себе спокойно. Да поможет
тебе и всем вам Аллах...

Но когда сын вышел, она присела на краешек нар, обхватила
голову обеими руками и дала волю сердцу, сдержать которое
стоило ей таких больших усилий...

С женой Алибек все уладил без особого труда.

- Ну-ка, Зезагиз, посмотри в мои глаза! Да улыбнись-ка мне так
же кокетливо, как ты это делала, когда я приходил к тебе на
свидания к родинку, - кивнул Алибек головой и подмигнул ей.
- А ну еще, еще! Вот так! Невеста у меня не из плаксивых! Ну,
а теперь подай мою саблю!

Как бы тревожно не было на сердце, чтобы не расстраивать мужа,
Зезагиз стала невольно выполнять просьбу мужа. Она сняла
висевшую над войлочным ковром на стене покрытую серебром
саблю, держа на обеих руках, протянула ему.

- А теперь подставь свою щечку! Другую! Прощай!

Через полчаса Алибек на сером коне выехал из аула в
сопровождении нескольких всадников.

У Зезагиз, стоявшей у окна и взглядом провожавшей его, из глаз
обильно полились слезы. Плачущая тайком навзрыд, она не
заметила, как вошла ее маленькая дочурка и как она стала
рядом, держась за краешек ее платья.

- Нана, почему ты плачешь?

Сехабо смотрела на мать снизу вверх испуганными глазенками.
Мать не ответила ей. Спазма давила ее горло, не в силах
произнести слово. Она наклонилась, взяла дочку на руки,
положила ее маленькую курчавую головку себе на плечо и,
прижавшись к ней щекой, притихла...


                      ГЛАВА VII

                         ТУЧИ

                         Народ пока что просит... просит вас!
                         Но страшен он, восставший на борьбу.

                                  Ш. Петефи. От имени народа

Командир 80-го Кабардинского пехотного полка флигель-адъютант
полковник Михаил Иванович Батьянов сегодня, как обычно
спокойно занимался полковыми делами.

Даже в свободное время негде было поразвлечься в этом
Хасав-юрте, расположившемся на берегу маленькой речушки
Ярыксу, на равнине, под постоянными восточными ветрами. Выйдя
из крепости, человек попадал в узкие кривые улочки с
беспорядочно разбросанными по бокам мазанками из самана. И те
были всегда наводнены пестрыми потоками разноплеменных горцев.

Среди них выделялись кумыки, которые вели мирную жизнь после
заката времен шейх Мансура и по сравнению с другими местными
народностями имели более высокий уровень быта и культуры. На
каждом шагу встречались представители всех горских
народностей, прибывшие сюда на базар наниматься на работу,
кустарничать или попрошайничать: дагестанские горцы в мохнатых
папахах, с кинжалами, повязанными поверх засаленных длинных
тулупов с зауженными концами рукав; чеченцы, которые, несмотря
на свою крайнюю бедность, все же поверх лохмотьев обвешаны
драгоценным оружием и восседают на великолепных конях;
самонадеянные купцы и мещане, презрительно рассматривающие
этот пестрый сброд.

Но полковника беспокоит совсем другое: война. С прошлого года
правительство стягивает войско к Балканам и Закавказской
границе. В этих частях находятся много знакомых офицеров
Батьянова. А вчера Россия объявила войну Турции. Конечно, не
легко добровольно отправиться в военное пекло. Спокойнее -
отсидеть в глухом захолустье. Однако не хорошо сидеть здесь
и томиться без дела, когда многие знакомые офицеры на фронте.
Кроме того, он не только лелеял мечту, но был уверен в том,
что мог бы отличиться на войне и получить генеральский чин.
Полковник не сомневался в том, что ушедшие на турецкий фронт
офицеры, которые по рангу были равны ему и даже ниже, вернутся
оттуда прославившимися подвигами, повышенными в чинах.

Весеннее солнце давно поднялось высоко над горизонтом и
приятно согревало широкую спину полковника, сидевшего у окна.
В углублениях, образовавшихся на местах, где сдваивалась кожа
его холеной шеи, поблескивал пот. Как ни рано лег он вчера
спать, убаюканное радушными мыслями и приятным теплом его тело
клонило ко сну, веки голубых глаз смыкались.

Михаил Иванович широко зевнул, распростер руки, проделал
гимнастику глаз, то широко открывая их, то закрывая и,
поднявшись, подошел к окну. Во дворе старательно копошились
в свежем лошадином помете несколько белых кур и пестрый петух
с белыми и черными крапинками, принадлежавшие слобожанам.
Петух ходил, высоко поднимая ноги и гордо выпятив грудь. Он
выискивал зернышки овса, а найдя, издавал гортанное "кох-кох",
подзывал кур и начинал хлопать крыльями, как бы желая каждым
движением подчеркнуть свое превосходство.

Чуть поодаль несколько солдат чистили жерла орудий. За
крепостной стеной на плацу раздавалась матерщина унтера. Когда
полковник, желая идти домой, тронулся было с места, дверь
вдруг распахнулась, и в кабинет влетел поручик Рыжков. По
тому, как он запыхался, и по его вытаращенным глазам,
полковник понял, что весть, принесенная Рыжковым, не из ряда
обычных.

- Ваше высокоблагородие! - выкрикнул он. - Начальник округа
подполковник Петухов убит, его помощник капитан Юзбашев ранен!

Некоторое время полковник стоял ошеломленный, разинув рот, не
в силах что-либо спросить.

- Как же это случилось? - наконец выдавил он из себя.

Рыжков, который успел несколько прийти в себя, рассказал
происшедшее.

Оказывается, Петухов объезжал аулы и, обнаружив что в одном
из ауховских сел некоторые люди не уплатили налоги, вызвал их
в канцелярию сельского старшины и стал отчитывать. Люди
терпеливо слушали его оскорбительные выпады, но когда
подполковник подошел к одному старику и дернул его за ус, тот
выхватил кинжал и тут же уложил его. Бросившийся на помощь
начальнику капитан милиции Юзбашев получил ранение. Он лежит
в крепости Кешень-Аух.

- Прикажите стрелковому батальону на плацу прекратить учебные
занятия и быстро собраться в поход! - распорядился полковник,
надевая фуражку.

Поручик отдал честь и вышел.

"Неужели это бунт? - размышлял полковник. - Ведь тихо было в
Ичкерии, даже без единого дуновения ветра. Если судить трезво,
мы должны были знать, что в случае войны с турками, чеченцы
обязательно что-нибудь затеют. Тем более, что одну смуту,
подготовленную ими в прошлом году, уже раскрыли. Что же
делать, если начнется мятеж? Ведь многие войска переправлены
отсюда в Закавказье. Вся моя вооруженная сила - тысяча триста
штыков да немногим более ста милиционеров в Буртанае - вряд
ли справится, если с гор ринется полчище нескольких тысяч
горцев".

За эти несколько минут гарнизон загудел, словно разъяренный
палкой улей. По двору бегали солдаты, отозванные с плаца.
Слышались ржание лошадей, приказы офицеров. Куры, которые чуть
раньше мирно ковырялись в навозе, с шумом разбегались в разные
стороны.

При выходе встретившийся у двери офицер из канцелярии округа
вручил Батьянову пакет: "Пошлите в крепость Кешень-Аух, где
лежит раненый капитан Юзбашев, одну-две роты солдат".

- Вызвать командира первой стрелковой роты штабс-капитана
Ярутина! - приказал он проходящему мимо солдату.

Штабс-капитан явился в ту же минуту, но не успел он получить
приказ, как вслед за первым полковник получил новый пакет:
"Как командира полка, прошу Вас взять на себя обязанности
начальника округа".

У Батьянова вдруг созрело решение: стоит ли раздувать дело до
такой степени, бросая туда войска?

- Чем они там занимаются? - проворчал полковник. - Посылают
клочки листков по одной строчке! Господин штабс-капитан, я
отменяю свой приказ. Я сам поеду туда с несколькими конными.
Пошлите туда вестового, пусть старшины к моему прибытию
соберут всех жителей аула на площади.

Когда он направился к казармам, навстречу ему попал Абросимов.

- Господин полковник, правда ли то, что я услышал?

- А что вы услышали?

- Говорят, чеченцы восстали?

- Пустяки... - махнул рукой Батьянов. - Подобный шум они часто
поднимают.

- И начальников округа часто убивают?

- Ну, это уж первый случай...

- Выходит, что дело не шуточное?

Батьянов не ответил.

- Вы собрались туда с отрядом?

- Да, надо наказать преступников.

- Разрешите мне поехать с вами?

- Нельзя, - коротко отрезал полковник.

- Почему?

- Вы же умный человек, Яков Степанович, а задаете такие
наивные вопросы. Вы же не военный. Что вы будете делать в
отряде?

- Я собираю материалы об истории и быте чеченцев...

- Господин Абросимов, выберите для своих забав другое место
и другое время. Там нечего делать штатскому.

- Я же путешествую по разрешению начальника области...

- Видите ли, обстоятельства изменились.

Полковник, оставив расстроенного Абросимова, поторопился
дальше, ругая про себя этого взбалмошного штатского. Кто он,
откуда взялся? Батьянов много перевидал таких историков.
Капитан Рихтер рассказал ему, кто он на самом деле. "Если я
споткнусь нечаянно, раструбит во всех газетах. Нет, господин
демократ, я не из глупых, чтобы так просто попасть на вашу
удочку".

Батьянов, выезжая из крепости, на всякий случай возложил
руководство на майора Козловского и с кавалерийским эскадроном
тронулся в путь. До Кешень-Ауха отсюда было не более
пятнадцати верст. Он ехал иноходью впереди эскадрона на
несколько шагов и размышлял о сложившейся ситуации. Да что он,
с ума сошел - дернуть чеченца за ус! Они же даже матерщины не
терпят, за кинжал сразу хватаются. Уж лучше бы кинжалом ударил
или стрельнул из пистолета, чем за ус дергать. Чеченец прощает
рану, нанесенную оружием, но считает величайшим позором удар
кулаком, пинком, не говоря уже о том, что произошло. А Петухов
петушился не там, где это сходит с рук. Да отправится он в
преисподнюю прямым ходом, сварил мне эту кашу и подох. Но
может, Рыжков сгустил краски? Что ж, накажем виновных - и все
уладится.

Но все надежды полковника рухнули, когда они в дороге к
Кешень-Аух стали натыкаться на чеченские аванпосты.
Вооруженные люди, одетые в лохмотья, не препятствуя, молча
пропускали всадников, провожая их злыми взглядами. И не было
понятно, то ли они не хотели обострять положение, то ли
боялись силы властей, то ли помышляли впереди какой-то подвох.
Как бы там ни было, полковник ехал с гордо поднятой головой,
не выдавая свою тревогу, будто и не замечал этот сброд нищих.

Прибыв в Кешень-Аух, Батьянов, прежде всего, навестил капитана
Юзбашева. Капитан рассказал о смерти Петухова точно так же,
как он об этом слышал раньше.

- Виновного поймали? - спросил Батьянов.

- Нет, ваше высокоблагородие.

- Почему?

- Не успели. Люди укрыли его.

- А укрывателей?

- И они сбежали в Ичкерию.

- Много их?

- Около полусотни.

- Почему не арестовали других жителей?

Капитан растерялся.

- Во-первых, они не виноваты. Во-вторых, я не решился на это
силами одного лишь гарнизона. По нашим сведениям, в Ичкерии
далеко не спокойно.

- Что же там происходит? Почему мне ничего неизвестно?

- Да и ко мне эти сведения поступили лишь сегодня утром.
Ничего особенного, но, говорят, люди в последние дни стали не
подчиняться представителям власти. Кто знает, что у них на
уме...

Когда полковник подъезжал к аулу, нагнавший его солдат из
гарнизона сообщил, что горцы полчаса назад совершили налет,
угнали с пастбищ две с половиной сотни обозных лошадей и в
перестрелке убили двух солдат.

- Да это же настоящий бунт! - невольно воскликнул полковник.
- В какую сторону их угнали?

- В сторону Зандака, ваше высокоблагородие, - подтянулся
солдат.

Батьянов глубоко раскаялся, что не взял с собой хотя бы две
роты солдат. Ибо даже Кешень-Ауховского гарнизона
недостаточно, чтобы броситься вдогонку этим ворам или
мятежникам.

- Поручик, вам придется быстро вернуться в Хасав-юрт. - Он
достал из кармана блокнот, записал несколько слов и протянул
Рыжкову вырванный листочек. - Майору Козловскому. Пусть пошлет
кумыцкую сотню в самые близлежащие чеченские аулы. Пусть
передадут жителям, что лошадей угнали по их территориям,
следовательно, сделано это не без их участия, а значит,
ответственность в равной мере ложится и на них; если они
начнут упираться, пусть скажут им, что следом за сотней
движется войско, чтобы наказать аулы. Кроме того, скажите,
чтобы выслал сюда марш-броском три батальона на ауховские
аулы.

Когда отряд достиг центральный майдан Кешень-Ауха, там была
такая плотная толпа, что, казалось, стреле некуда упасть.
Собрались не только мужчины, но и женщины, которые стояли у
изгороди. При появлении полковника с отрядом толпа
колыхнулась, словно море, над ней пронесся грозный ропот.
Навстречу Батьянову выбежали аульный старшина и с ним
несколько богачей. Они уставились на него испуганными,
подобострастными глазами в надежде на то, что большой
начальник, если и не заговорит с ними, не одарит их улыбкой,
то хотя бы удостоит их взглядом. Двое парней, по-видимому, их
сыновья, подбежали к офицерам и взяли коней под уздцы и
схватились за стремена. Но полковник, не удостоив вниманием
ни угодничающих аульских богачей, ни их отпрысков, молча
миновал их и остановился в гуще толпы.

- На несколько дней я буду вашим хакимом1, - сказал он,
скользнув взглядом поверх заросших мужских лиц. - Будучи
военным, я не вмешиваюсь в политику. Трепать перед вами языком
тоже у меня нет ни умения, ни желания, ни времени. Я требую
от вас правды. Тогда и от меня вы тоже услышите правду. Ну-ка,
выкладывайте, почему вы убили хакима, посланного царем
управлять вами? Да знаете ли вы, что я с вами сделаю?

1 X а к и м - начальник.

Стоящий рядом кешень-ауховский старшина громко перевел слова
полковника. Люди стояли молча, как ни в чем не бывало, как
будто перед ними - не представители власти и даже не люди, а
какие-то диковинные звери. Наконец вышел на два-три шага
вперед человек лет пятидесяти, сухощавый, длинный как жердь,
с большим крючковатым носом. Он провел легонько рукой по
тронутым сединой, свисающим усам, кашлянул, настраивая голос
на подобающий случаю лад, положил левую руку на рукоять
кинжала и, подбоченившись, устремил свой смелый взгляд на
полковника.

- Я скажу тебе правду, - заговорил он хриплым голосом. - Ты
спрашиваешь, с чего все это началось? А разве ты сам этого не
знаешь? Разве ты не видишь нас, оборванных, как последние
нищие? - Чеченец раздвинул ворот одетой на голое тело рваной
черкески и обнажил широкую грудь с кудрявыми волосами. - Или
ты детей наших не видел, голодных? Неужели вам недостаточно
чинимой вами неслыханной несправедливости? Мы не можем на
своей подводе ни на поле, ни на базар, ни за дровами поехать.
Все время вам дороги строим, ваши войска перевозим, вашим
хакимам служим. И хоть бы даже тогда в покое оставили. Кто бы
ни наведывался, каждый приходит обложить нас налогами. Но как
же нам платить вам налоги, если у нас нет для посевов земель,
нет своей скотины?

- Шкуру с нас сдираете!

- Семь шкур стараетесь содрать!

- Кости наши уже стали скоблить!

- Ну шумите, люди! Пусть один Янгулби говорит!

Выждав, пока шум уляжется и проведя языком по высохшим,
потрескавшимся губам, Янгулби продолжил:

- И вправду, даже семерым не под силу снять штаны с того, у
кого их нет. Так гласит чеченская поговорка. Мы просили того
хакима-полконака, чтобы он дал нам отсрочку до весны, чтобы
мы могли поехать на заработки на Терек, наниматься к богатым
казакам или найти какой-нибудь другой выход заработать грошей.
Хаким и слушать не хотел. Доведенный до отчаяния, один наш
старик немного громко заговорил с хакимом укурга. Потому что
был старше его, и наш народный обычай позволял ему. А
хаким-начанник дернул его за ус...

В толпе раздались сердитые возгласы.

- Вы что, принимаете нас за рабов?!

- Чтобы вы наших матерей поносили?!

- Остальное мы все терпели, но руками к нам не прикасайтесь!

- Люди правы, полконак. - Чернявое лицо Янгулби, раззадоренное
выкриками, прямо сверкало. - Мы других не оскорбляем, но и
сами не терпим, когда нас оскорбляют. Лучше бы он не дернул
за ус, а разрубил его пополам саблей, - и тогда не дошло бы
до этого. Или бы арестовал да отправил в Сибирь. Воюйте с
нами, деритесь с нами с оружием в руках, убивайте нас, но не
трогайте нас руками и не требуйте снимать папахи при встрече
с вами. Папаха, борода с усами и кинжал - это признаки мужской
чести и достоинства. Старик убил начанка укурга, когда тот
дернул его за ус. И правильно сделал. Я тоже убью того, кто
тронет мои усы!

Батьянов внимательно слушал перевод старшины, который тот
делал на ужасно исковерканном русском языке. Последние слова,
сказанные долговязым чеченцем, понравились полковнику. Повадки
Петухова, действительно, походили на задиристого петуха,
который, не зная своих сил, суется везде и всюду, кричит до
хрипоты да лезет в драку.

- Есть у вас еще что сказать? - окинул взглядом толпу
Батьянов, нахмурив брови.

- Я скажу несколько слов!

Расталкивая локтями людей, расторопно вперед вышел крепко
сложенный старик и остановился.

- Кроме того, полконак, ходят слухи, что нас насильно будут
отдавать в солдаты, - начал он, часто поглаживая бороду. -
Говорят, что у нас и последние клочки земли заберут, и налоги
за каждую курицу будут брать...

Путь к сердцу человека лежит через желудок. Редкий человек не
утрачивает мужество и волю при голоде. Нехватка земли
постоянно разжигала вражду между людьми. Нередки были
смертельные исходы и междоусобицы из-за межей. Власти создали
специальную комиссию для разрешения земельного вопроса,
уточнения межей, закрепления участков за жителями аулов.

Однако, как теперь убедился Батьянов, цель этой комиссии
чеченцы поняли совершенно превратно.

- Не бойтесь, что вас возьмут в солдаты, - брезгливо сморщился
полковник. - Разве из вас, солдаты? Таких олухов, как вы, в
лучшем случае, в милицию, может, и примут. И ваши побасенки
о налогах тоже излишни. Беднее, чем сейчас, вы никогда не
будете, а если станете богаче, то и налоги будем взымать. Да
и за свои земли не дрожите. Землемеры, о которых вы судачите,
закрепят за вами ваши земли, определят точные границы, чтобы
раз и навсегда положить конец вашим дракам из-за межей. Но
будь я у вас начальником, я бы оставил все, как есть. Чтобы
вы пороли кинжалами брюхо друг другу, как скорпионы,
истребляли друг друга.

Полковник бросил взгляд поверх толпы, закручивая двумя
пальцами кончики усов. Люди, не поняв его, молча ожидали
перевода.

- Стоит мне обронить одно слово, - продолжал полковник, -
прибывшие из Хасав-юрта войска превратят ваш аул в пепел. Я
не знаю, кто из вас убил начальника округа. Если выдадите
виновного, я накажу его одного, не выдадите - всех. На
размышление даю вам одну ночь. Если завтра до восхода солнца
убийца не будет в моих руках, тогда не виляйте мне хвостами.
Помяните мое слово, на месте, где стоит ваш аул, будет пепел.
Несколько человек повешу, остальных отправлю в Сибирь.

Когда слова эти были переведены, люди зашумели.

- Чего они орут? - спросил Батьянов переводчика.

- Говорят, что им не найти виновного.

- Почему же не один, а все вместе орут, как ослы? Долговязый,
говори ты, - указал полковник на Янгулби.

- Тот, кто убил начанка, бежал в Ичкерию, - твердо сказал
Янгулби. - Он старец, прожил сто лет. Не он виновен, виновен
тот хаким-начанник. Над ним свершился божий суд. Нам кажется,
будет справедливо, если на этом прекратят дело.

- Скажи им, пусть выдадут его родственников.

- Их тоже нет. Они бежали со своим родичем.

- Хорошо тогда, - заговорил Батьянов, выслушав ответы. - Я
хотел закончить дело мирно. Но вы заупрямились. Так, по этому
вопросу все. Ну, а кто же украл казенные лошади за полчаса до
моего приезда?

Люди удивленно переглядывались.

- Мы не слышали об этом, ваше высокоблагородие, - ответил за
всех испуганный старшина.

- Как вы не знаете, когда из-под вашего носа уводят около
трехсот лошадей? - прикрикнул на него Батьянов. - Не только
знаете, могу поклясться, что вы в сговоре с воровской шайкой!
Сию же минуту организуй погоню за ворами. Их угнали в сторону
Зандака. Если лошади не будут возвращены до вечера, я учиню
над вашим аулом такое, что вы забудете родную мать. Вы же
отвечаете за преступления, совершенные на вашей территории.
Вы и начальника власти убили, и лошадей дали увести. Хотите
- верните угнанных, хотите - отдайте своих. Завтра утром у нас
будет другой разговор.

Оставив опечаленных людей, Батьянов тронул коня с места.
Подскочивший к нему старшина попросил зайти на чай, но тот
даже не взглянул на него.

Янгулби слушал полковника внимательно, следил за его хитрыми
и злыми глазами. Он понял, что тот готовит какое-то
вероломство.

Как только спина Батьянова скрылась из виду за поворотом
улицы, Янгулби отыскал своих товарищей и поспешил покинуть
аул.

Вечером случилось то, о чем он подозревал. Кумыцкая сотня и
две роты солдат, прибывшие из Хасав-юрта, окружили аул, увели
каждого десятого мужчину...


                             2

Пять дней, прошедшие после последнего совета вождей на
Терга-Дук, для Алибека и его ближайших помощников были полны
беспокойства и хлопот.

Возложив мобилизацию повстанческих отрядов в Ичкерии на
Солтамурада, Сулеймана, Губху и Абдул-хаджи, в Аухе - на
Янгулби, а в верховьях Аргуна - на Даду Залмаева, сам Алибек
поехал в Салатавию и Анды.

Он вернулся оттуда позавчера и, собрав сведения отовсюду,
сегодня приехал в Гати-юрт, чтобы с Берсой и Кори окончательно
решить вопрос начала восстания.

Тускло горящая в доме Кайсара лампадка заполнила комнату
горьким чадом. Берсу, полулежавшего на тахте, часто охватывал
продолжительный кашель. Макка, когда гости поели, прибрала
перед ними и, взяв с собой детей, ушла к Айзе.

Мужчины остались в доме одни. Во дворе, в саду и на улице на
часах стояли Булат, Юсуп и Умар. Кайсар вышел проверить посты
и вернулся вскоре, поставив в углу у двери ружье, сел напротив
на низкую табуретку.

- Оставь, Кайсар, дверь открытой, - сказал Алибек,
беспокоившийся за Берсу. - Этот чад и здоровому человеку
трудно переносить.

- Ничего, Алибек, я потерплю. Расскажи, как обстоят дела?

Алибек поправил за поясом кинжал и по-восточному сел на тахте
лицом к Берсе.

- Я буду краток. На даргоевцев, белгатинцев и гордалинцев
надеяться не приходится. Даттаховцы и гендергеноевцы еще
колеблются. Бильтинцы никак не могут прийти к общему согласию.
Все остальные тейпы готовы подняться хоть завтра.

- А аккинцы1?

1 А к к и н ц ы  или ауховцы - чеченцы, жившие в
северо-восточной части Чечни (ныне - на территории Дагестана).

- Аулы, расположенные вокруг Кешень-Ауха, с нами.

- Дагестан?

- Как только мы начнем дело, в тот же день поднимутся дилимцы,
алмакинцы и миатлинцы.

На улице поднялся легкий ветерок. Огонек лампадки дрогнул и
потух. В комнате установилась непроглядная тьма. Когда Кайсар
поднялся, чтобы вытащить из печи головню, Кори остановил его:

- Не надо, Кайсар. Так удобней.

- Сколько бойцов наберется?

- С десяток тысяч.

- Входят ли в их число люди с плоскостных аулов?

- Нет. От них все еще нет окончательного ответа. Там много
наших единомышленников, но боятся войск, расположенных в
соседних крепостях.

- Как малы наши силы по сравнению с царскими войсками! Десять
тысяч человек против двадцати пяти тысяч солдат и ста пушек...

- Да и те десять тысяч тоже под сомнением. Хоть бы пять тысяч
набралось.

- Если одержим здесь победу и выйдем на равнину, ряды наши
пополнятся. Народ там пока боится, но поднимется, когда мы
появимся у них.

- И все-таки, Алибек, на них мало надежды.

- Если поднимется Дагестан, то дела будут не так уж и плохи.

- Если их вожди сдержат свое слово.

- Я глубоко уверен в наших соседях.

Они еще не приступили к главному, когда со двора послышались
шаги. Кайсар схватил ружье, прислоненное к стене.

- Кто там? - крикнул он, выскочив во двор.

- Это я, Овхад.

- Случилось что?

- С доброй вестью, кентий, - торжественно заговорил он, войдя
в дом. - Радостная весть! Война началась.

- Какая война? - спросили одновременно Берса и Алибек.

- С турками!

- Ты серьезно говоришь?

- Серьезно.

- Где ты это слышал?

- Отец наш только что вернулся из Грозного. Он привез это
известие. Позавчера Россия объявила войну Турции.

- Вот теперь у нас больше надежды на успех, - сказал Кайсар.
- Надо ускорить восстание. Не откладывая!

- Не надо спешить, Кайсар. Может, хотя бы половины здешних
войск перебросят на фронт. Подождем. К тому же и с подготовкой
у нас не все закончено. Нам требуется еще не менее десяти
дней, - осадил его Берса.

Их разговор оборвал Юсуп, который, приоткрывая дверь, заглянул
в комнату.

- Какой-то человек ищет Алибека.

- Откуда он?

- Говорит, что с Акташ-Ауха.

- Имя?

- Янгулби.

- Пусть заходит.

Как только было произнесено имя Янгулби, Алибек почему-то
сразу понял, что его появление не случайно. Алимхан не по
любому делу стал бы называть место нахождения Алибека, да и
Янгулби не стал бы просто носиться по его следу.

Долговязый Янгулби вошел, заполнив собой дверной проем, в
темноте ограничился общим приветствием и остановился посреди
комнаты.

- Что тебя привело сюда, Янгулби? - спросил встревоженный
Алибек, когда, привыкнув к темноте, он присел на предложенное
место.

- Не просто, Алибек, не для прогулки пришел... Нет ли тут
чужих?

- Нет. Здесь все свои.

И Янгулби рассказал о событиях в Аухе.

- Пришли войска из Хасав-юрта, идут поголовные аресты, -
закончил он свой рассказ.

Сообщения Янгулби ошеломило присутствующих. Преждевременное
выступление ауховцев в корне расстраивало их планы.

- Ну, а ты и твои товарищи, вы-то где были? Почему допустили
этот произвол? Какая польза от убийства начальника округа?
Вместо него завтра другого поставят.

- Это случилось неожиданно, - растерянно ответил Янгулби. -
Кто мог подумать, что этот дурной полконак дернет старика за
ус, а тот зарубит его кинжалом...

- Кто лошадей угнал известно?

- Нет. Следы ведут в сторону Зандака.

Над гребнем за Аксаем поднялся молодой месяц, похожий на
ломоть дыни. Во дворе соседей старая собака подняла хриплый
лай. За домом, на холме, как и каждый вечер, стояла Баната и,
визгливо голося, звала своего сына домой.

Сложившаяся обстановка заставила товарищей пересмотреть планы.

- Мне кажется, нам следует начать восстание прежде, чем власти
узнают о наших намерениях, - сказал Янгулби. Сегодняшние
события повлекут за собой аресты не только по всему Ауху, но
и Ичкерии. В руки властей, между прочим, могут попасться и
наши товарищи. Раз мы готовы, зачем откладывать дело?

- Все это не так просто, - несколько сурово заговорил Алибек,
- мы не готовы к восстанию.

- И все же нам следует поторопиться, Алибек, - сказал Кори.

- Я решительно возражаю, - вмешался Берса. - Сперва посмотрим,
какими силами мы располагаем, а затем примем окончательное
решение. Лет двенадцать тому назад мы заготовили в достаточном
количестве оружие и боеприпасы. В аулах обучили молодежь
военному делу. Создали боевые отряды, во главе которых стояли
закаленные в боях опытные сотники. Были избраны вожди для
общего руководства восстания, и каждый из них знал свое дело.
Мы наперед взвесили и наметили каждый шаг. Теперь от тех
вождей остался только один Солтамурад Беноевский. Остальные
- одни постарели, другие умерли, третьи пропали без вести в
Сибири. Вы избрали молодых вождей. Ну, а дальше?

- Оружие и боеприпасы у нас имеются, - сказал Кайсар. - В
аулах созданы отряды, во главе с верными людьми. Все они
готовы в любую минуту с оружием в руках сесть на коней.

- Но, Кайсар, поднять народ - это простое дело,- прервал его
Берса. - Надо взвесить и наметить каждое действие. Например,
куда нанести первые удары, какие территории захватить, как их
за нами закрепить, как обеспечить войско продовольствием,
какие требования предъявить властям. Таких дел много. Чтобы
обдумать все это, подготовиться к действиям, требуется время.

- У людей переполнилась чаша терпения, Берса! - воскликнул
Янгулби. - Народ не в силах терпеть дальше. Говорят, что в
России русские мужики оказывают сопротивление властям. Нам
надо воспользоваться моментом и начать восстание. Если мы,
руководители, отречемся от наших целей, все равно народ
восстанет. Восстанет стихийно, без руководства. Это кончится
гибелью тысяч людей. Если даже у нас не завершена подготовка
к восстанию, нам следует встать во главе народного движения.
А те задачи, Берса, которые ты выдвинул перед нами, будем
решать постепенно.

- Янгулби прав...

- Да, нельзя бросать народ на произвол судьбы. Будут напрасные
жертвы...

- Что же тогда, Алибек, народ тебя избрал имамом. За тобой
последнее слово, - отступил Берса. Его утомила эта краткая
словесная схватка, он замолк, с хрипом учащенно дыша...

- Я присоединяюсь к Янгулби, - сказал Алибек. - Не мы начинаем
восстание и не нам его остановить. Мы не имеем право
самоотстраниться от народного дела, бросать его на произвол
судьбы. Чем быстрее мы возьмем его в свои руки, тем лучше. Мы
должны, мы обязаны это сделать. Давайте обсудим ближайшие
задачи. Откуда нам начинать первые удары?

- С Ведено, - бросил Кайсар, не задумываясь.

- Нет, в первую очередь следует занять Хасав-юрт, - решительно
возразил Янгулби. - Там войск больше.

- Зачем нам Хасав-юрт, который стоит на отшибе? Не лучше ли
взять Ведено, а затем выйти на равнину?

- Оставьте споры, - перебил их Алибек. - Что ты скажешь,
Берса?

- Перед нами два пути. Занять крепости Ведено, Эрсеной,
Кешень-Аух, Буртанай и перебросить восстание на равнину, - это
один путь. Он хорош в том случае, если нам удастся занять эти
укрепления за один день. Но если дело затянется на несколько
дней, противник сможет подтянуть войско с равнины...

- А второй?

- Сразу выйти на равнину и, подняв плоскостные аулы, захватить
там военные укрепления и дальше двинуться на Грозный, тогда
за нашей спиной остаются гарнизоны крепостей Кешень-Аух,
Буртаная, Эрсеноя, Ведено, Герзель. Мы очутимся между двух
огней.

- А нет ли третьего пути?

- Я лично его не вижу.

- Между Грозным, Ведено и Хасав-юртом имеется телеграфная
связь? - спросил Кори.

- Да.

- В первый же час начала восстания надо уничтожить ее на
протяжении нескольких верст. Тогда, прежде чем Грозный и
Владикавказ узнают о восстании, у нас будет достаточно времени
занять Ведено и Хасав-юрт.

- После долгих споров Алибек вынес свое решение:

- Тогда я скажу свое мнение. Акта с гатиюртовцами возьмет
крепость Герзель и уничтожит там телеграфную связь. Губха
сделает то же самое в долине Хулхуло. Дада Залмаев займет
Дачу-Борзой и запрет ворота в долину Аргуна. Янгулби, ты
возьмешь Кешень-Аух. На Сулеймана и Лорса-хаджи мы возложим
взятие Ведено. Я же с нашими главными силами двинусь через
Шали на Грозный. Через два дня мы начнем наше дело. Кайсар,
ты сейчас же приступай к подбору надежных связных, чтобы этой
же ночью разослать во все стороны...


                             3

Было бы неправильно утверждать, что власти ничего не знали о
назревающем восстании, так как последние десять лет подготовка
к нему велась беспрерывно. Ичкерия уподобилась пороховой
бочке, для взрыва которой достаточна была маленькая искорка,
и местная администрация, особенно в Ведено, была начеку.

Поэтому телеграмма полковника Батьянова о беспорядках в Аухе
не очень удивила начальника Веденского округа князя Авалова.

- Ну, теперь началось, - сказал Авалов капитану, вызвав его
к себе. - Полковник Батьянов сообщает, что чеченцы убили
подполковника Петухова и угнали лошадей Кешень-Ауховского
гарнизона. Мне кажется, что это предвестник бунта.

Я говорю так потому, что не хочу употребить слово "восстание".
Да, ауховская смута не случайное явление. Вас я попрошу,
капитан, побыстрее вернуться в свой участок и потушить
возникший там пожар, пока он не раздулся.

На минуту князь умолк, взявшись рукой за голову. Потом он
поднялся и, упершись обеими руками на край стола, вскинул
голову и внимательно посмотрел в глаза Пруссакову. Глаза
полковника, всегда горевшие веселым жизнерадостным огоньком,
были мрачными, тревожными и капитан почувствовал, как в его
груди поднимается неукротимый страх.

- Никогда не прощу себе того, что у меня под носом, без моего
ведома, между Беноем и Саясаном, мятежники провели совет.
Шестьдесят один человек! Об этом я узнал только через пять
дней. Я считал, что мне известен каждый шаг чеченцев в этом
округе. Это, оказывается, было верхом наивности. Как трудно
будет теперь потушить этот пожар! Но оружие применяй только
в крайнем случае. Учти это. Наша задача - не обострять
обстановку, а приложить все усилия для разрешения вопроса
мирным путем. Возьми с собой десятка два милиционеров и
побыстрее отправляйся в Ножай-юрт, - наставлял Авалов.

Возвращаясь в Ножай-юрт, капитан брал с собой почетных людей
с каждого аула своего участка, и вскоре за ним следовал
значительный отряд. Правда, пристав сомневался в преданности
этих людей. Да и как не сомневаться, если милиционер, которого
он в пути отправил обратно в Ведено за порохом, узнав, что
обстановка здесь тревожная, бесследно исчез? На второй день
капитан узнал, что тот милиционер, забрав порох, ушел в ставку
Алибека-хаджи.

Вчера, когда он вернулся в Ножай-юрт, разъехались по своим
аулам и остальные люди, выдумав разные причины. Когда же он
ночью ложился спать, с ним оставалось четыре человека. Сейчас
неизвестно, остались ли даже они.

Проснувшись, капитан еще долго лежал в постели с закрытыми
глазами, глубоко задумавшись, потом откинул одеяло и сел на
край кровати. Рядом на столе беспомощно лежали сабля и
пистолет. Ему казались осиротевшими собственные мундир и
фуражка, висевшие на настенном ковре. Когда взгляд его
остановился на ногах, покоившихся на пестром коврике, они тоже
показались ему пожелтевшими, как у покойника.

"Видимо, это конец моей жизни, - покрутил он головой, шевеля
пальцами ног. - Об усмирении мятежа на участке и разговора
быть не может, больше того, мне придется расставаться с
жизнью...".

Он быстро натянул брюки, надел сапоги, подошел к медному
тазику у двери, взял сверкающий никелированный кумган1, в
котором было видно его отражение, умылся холодной водой и
направился к окну.

1 К у м г а н - медный кувшинчик.

Отсюда с высокого холма хорошо были видны и почти весь этот
Ножай-юрт, и расположенный южнее, на другом гребне,
разбросанный по лесам Бильты, и другой маленький аул
Айти-Мохк, находящийся повыше, за Ямансу.

Еще вчера тихий Ножай-юрт сегодня походил на встревоженный
улей. По улицам двигались и пешие, и всадники, вооруженные до
зубов. Отовсюду доносились голоса перекликающихся людей.
Скотина, лишившаяся всякого присмотра, брела за аул. Пристав
обратил внимание на то, что на противоположном склоне на полях
сегодня не видать ни души. Более того, над аулом Балансу,
лежащим в низине на левом берегу Ямансу, не было видно ни
единого дымка.

Пристав нисколько не сомневался, что если аульный старшина
Шахбулат смалодушничает, то Ножай-юрт, а за ним и остальные
аулы бильтоевского тейпа последуют за мятежниками.

Выстрел, раздавшийся где-то в нижней части аула, обдал
холодком сердце Пруссакова и прокатился по горному хребту.
Когда, постучавшись, вошел хозяин дома Шахбулат, он, стараясь
скрыть свою растерянность, стал вытирать полотенцем давно
высохшее лицо.

- Доброе утро, Павел, - поздоровался хозяин по-русски,
запинаясь.

- Здравствуй, Шахбулат, - пожал хозяину руку Пруссаков и
освободил для него стул, сняв со спинки свою рубашку.

Шахбулат грузно сел и поставил на стол свою папаху из черного
каракуля.

- Что нового?

Пропустив через сжатую ладонь свою седую бороду, хозяин
разгладил пышные усы. Всегда румяные его выпуклые щеки сегодня
капитану показались несколько побледневшими.

- Хорошего мало, Павел, - глубоко вздохнул хозяин. - Восстание
разрастается, как чума. Люди говорят, что вся Ичкерия предана
Алибеку-хаджи. В Чеберлое Дада Залмаев поднял мятеж.

Капитан повесил полотенце на гвоздь и сел напротив хозяина
дома.

- Зря мы выпустили на волю этого Залмаева, - сказал он
сердито. - Если бы нынешней зимой, когда он был у нас в руках,
мы его отправили в Сибирь, то сегодня этого бунта по Аргуну
могло и не быть. К нашему несчастью, полковник Лохвицкий
отпустил его за отсутствием фактов против него. Как будто
против других, отправленных в Сибирь, имелись эти факты... Ну,
а дальше?

- Наши соседи - аварцы из Дилима и Буртуная и андийцы из
Ботлиха - тоже расшевелились. Короче говоря, есть опасность,
что пожар перекинется в Дагестан. Нет сомнения, что у Алибека
есть с ними сговор. Наверное, прошлой осенью не всех
руководителей заговора арестовали власти.

- Как настроение жителей этого аула?

Шахбулат недовольно махнул рукой.

- Все носятся как взбесившиеся. Всю ночь я с трудом сдерживал
их, а что будет сегодня и завтра знает только Аллах.

Шахбулат поднялся, собираясь выйти, и надел папаху.

- Постой-ка, Шахбулат, - остановил он направлявшегося к двери
хозяина. - Мне думается, нам с тобой нельзя забывать, что мы
представители власти. Мы не имеем права допустить здесь
произвола и сидеть сложа руки. Надо показать этим сумасшедшим
людям, что в Ножай-юрте есть власть его императорского
величества и будет всегда. В каждом ауле есть люди,
поставленные властями. Они принесли присягу на верность царю,
получают от него жалованье. Они и должны отвечать за свои
аулы. Приказ будет таков. Выйдя отсюда, немедленно разошли
гонцов во все аулы, которые еще не примкнули к мятежникам,
собери старшин. Об остальном поговорим потом.

Отдавая старику этот приказ, Пруссаков прекрасно знал, что его
затея кончится безуспешно. Но долг не позволял ему сидеть
сложа руки, когда восстание разрасталось с каждой минутой,
подобно весеннему половодью.

Не прошло и двух часов, как к нему прибыли старшины восьми
аулов. Войдя спокойно, как и в мирные дни, они расселись на
край тахты и по табуреткам и, поставив сабли и ружья между
колен, стали молча ждать, что скажет пристав.

Как бы тревожно не было на душе у капитана, он, стараясь не
выдать себя, улыбаясь и пожимая им руки, попросил от каждого
подробный отчет. Однако, вслушавшись в тон разговора, пристав
понял, что у некоторых из старшин не осталось и следа от
прежней почтительности и преданности к нему. В каждом слове,
слетавшем с их уст, сквозила открытая пренебрежительность к
своему начальнику.

- Плохи дела, пурстоп1, - начал зандаковский старшина Жанхот,
с козлиной бородой и детским голосом. - Люди с ума сошли. Да,
с ума сошли. Хулят власть; аулы, которые еще утром были
преданны власти, вечером примыкают к Алибеку-хаджи. Буквально
за час меняются их настроения. Сегодня еще аулы наши смирны.
Но кто знает, что будет завтра? За свой аул я могу поручиться
перед вами. Он никогда не поднимется против нашего великого
царя. Алибек-хаджи - человек из нашего тейпа. Что же тут
поделаешь. Пальцы тоже на руке разные. И отары не бывает хотя
бы без одной паршивой овцы. Люди проклинают Алибека-хаджи.

1 П у р с т о п - пристав.

- Чем попусту проклинать, лучше отдайте этого мятежника
властям! - перебил его пристав. - Нет никакого сомнения, что
войска, которые прибудут завтра или послезавтра, раздавят
мятеж. Тогда власть потребует у вас ответа. Ведь вы же ничего
не предприняли, чтобы не допустить бунт, задержать мятежников.
Ваше бездействие мы будем расценивать как своего рода
поддержку мятежникам.

Когда Шахбулат перевел слова пристава, в комнате поднялся шум.

- Легко сказать - "поймай"! - рассердился даттахский старшина.
- Ты велишь поймать летящую по небу птицу. Чем же нам его
поймать? Дай нам в помощь солдат. Тогда поймаем.

- Когда прибудут солдаты, они и без вас его поймают, -
повернулся к нему Пруссаков. - Организуйте добровольческие
отряды. Оружие у вас есть.

- Люди не хотят подставлять свои головы под пули. Мы знаем,
что сталось с аульными старшинами, которые пытались это
сделать. Уже убит шуанинский старшина. У беноевского дом
сожгли. Даргоевский старшина, которому аульчане устроили
засаду, спасся чудом. Однако, мы сделаем, что сможем...

- Ну да, отлеживаться не будем. Мы будем верны властям, пока
наши души не расстанутся с телами.

- Вместе со всеми родственниками...

- В том нет никакого сомнения, пурстоп...

- Никто из наших аулов не последует за этим клоуном...

- Не требуй только того, чего не можем...

Не дожидаясь разрешения, гости встали и, клятвенно заверив
пристава в своей преданности, ушли. Пруссакова насторожило их
поведение. Чтобы они ни говорили на словах, в глазах у них не
было прежней преданности.

- Ты веришь их слову? - спросил Пруссаков хозяина, когда тот
вернулся, проводив гостей.

Шахбулат недовольно покачал головой.

- Не похожи на прежних. Наверняка, некоторые из них прямо
отсюда пойдут к Алибеку-хаджи. Или пошлют своих доверенных с
заверениями о своей преданности.

Достав большой зубчатый ключ из ниши, устроенной для лампы
высоко в стене, Шахбулат открыл стоящий в углу кованный
железом сундук; оттуда он вытащил алую суконную черкеску,
украшенную серебряными газырями, с погонами прапорщика и двумя
медалями на груди, и не спеша натянул на себя. Потом подошел
к ворсистому ковру с восточным орнаментом, который занимал всю
стену, выбрал из висевшего на нем оружия чеканную серебром
саблю, перекинул ее ремень через шею и прицепил к поясу
двуствольный пистолет.

В комнате распространился неприятный капитану запах нафталина.

- Ты куда это, Шахбулат? - удивился он, поняв, что не спроста
хозяин наряжается.

- Пойду на майдан у мечети. Там люди собрались. Им недолго и
глупостей наделать.

- Ты хочешь без меня пойти?

- Тебе нельзя выходить.

- Но я же пристав Ножай-юртовского участка. Ведь я не имею
права в такой момент отсиживаться здесь, словно женщина!

Шахбулат глубоко вздохнул и махнул рукой:

- Оставим это, Павел. Не всегда бывает возможность выполнить
долг. Сейчас пока главное - спасти твою голову. Творится
такое, что нам с тобой вдвоем здесь уже не удержать.

- Но ведь я не имею права...

- Конечно, мы оба не имеем права. Лучше позволь мне, Павел,
выполнить долг хозяина дома. Если наскочит какой-нибудь
сумасшедший и причинит тебе зло, тогда позора хватит для семи
поколений моих потомков. Я уже не говорю о моей
ответственности перед властями.

Капитан был в растерянности. Он, конечно, знал, что не сможет
успокоить людей и что его появление озлобит их. Но, во-первых,
поставленный властями во главе участка, он не имел права
закрываться здесь как барсук. Во-вторых, вот этому старику,
собирающемуся к осиному гнезду, грозила не меньшая, чем ему,
опасность. Но и он тоже был прав. По чеченскому обычаю, он
отвечал головой за гостя. Власти, в худшем случае, могли лишь
снять его с должности и лишить чина. Как сказал сам хозяин,
страшнее всего был позор, который падет на его дом. Поэтому
капитан вынужден был подчиниться его воле.

- Но ты можешь быть спокоен, - сказал Шахбулат, взявшись за
дверную ручку. - Пока живы мои сыновья и племянники, в этот
двор никто не осмелится ступить.


                             4

Майдан был наводнен народом. Хоть каждый час ему и доносили
о малейших событиях в ауле, но он не предполагал, что дело
приняло такой размах. Еще издали ветер донес до него
многоголосый гул. В центре конного и пешего люда какой-то
всадник на прекрасном коне громко говорил, жестикулируя
руками:

- Я вас спрашиваю, бильтинцы, чего вы ждете? Выжидаете, кто
возьмет верх, чтобы примкнуть к победителям? Во всем Нохчмахке
лишь два тайпа остаются в стороне: зандаковцы и бильтинцы.
Зандаковцы испугались солдат, которые находятся в Кешень-Аухе
и сидят дома, поджав хвосты. И бильтинцы не решаются двинуться
с места, боясь пурстопа, который во всем Ножай-юрте остался
единственным представителем властей. Вы зря думаете, что
царские войска смогут одолеть имама Алибека-хаджи. В Чечне нет
царских войск, их всех отправили на войну с турками. Если вы
решили выждать и присоединиться к нам, когда мы захватим
власть, тогда будет слишком поздно. Помяните мое слово, тогда
мы с божьей волей так накажем вас, что вы забудете имена своих
матерей!

В толпе раздались возгласы за и против оратора. Какой-то рыжий
всадник оттеснил оратора, занял его место, подняв тонкую как
трость руку, крикнул:

- Слушайте, люди!

- Слушайте! - поддержали его несколько голосов.

- Я зандаковец. Упрек, который сделал нашему тейпу Нурхаджи,
я, с одной стороны, понимаю. Алибек-хаджи из наших
зандаковцев, однако его поддержали все другие тейпы, кроме
нашего. Но не все зандаковцы спрятались под подолы своих жен.
Из наших аулов много людей последовало за имамом. Сегодняшний
день - это день, когда познаются настоящие мужчины.

- Так чего же зандаковцы ждут? - спросил Нурхаджи.

- Если говорить открыто, конах, мы не можем при первом же
кличе поголовно выступить с оружием в руках. Мы живем под
дулами пушек из крепостей Кешень-Аух и Буртуная. Достаточно
поднести к ним горящий фитиль - и наши аулы превратятся в
синее пламя. И в Хасав-юрте, от которого до нас пятнадцать
верст, находятся несколько тысяч солдат...

- А наш Чеччелхи разве не бок о бок стоит с Зандаком и
Ножай-юртом? - грубо оборвал его Нурхаджи. - Разве не к тому
мы стремимся, чтобы убрать этих солдат и их пушки с нашей
земли? - Он повернулся к людям. - Люди! Кто признает имама
Алибека-хаджи, хочет вымести отсюда царскую власть и ее слуг,
кто хочет свободы, те пусть остаются, а те, в ком бьется
заячье сердце, кто потерял человеческую гордость и честь,
пусть идут домой.

- Мы поддерживаем имама!

- Трусы пусть уходят!

- Среди бильтинцев нет малодушных!

Толпа бурлила. Многие подняли ружья вверх и разрядили их в
воздух. Верховые поднимали своих коней на дыбы. До того, как
Шахбулат успел пробраться к центру, они уже успели избрать
себе сотника, еще раньше прославившегося своей ненавистью к
властям аульчанина - бедняка Ларчу.

Когда любопытные разошлись по домам и на майдане остались одни
единомышленники, посланник имама вышел вперед.

- Люди! Готовы ли вы подняться на борьбу за свободу народа?
- обратился Нурхаджи к толпе.

- До последнего вздоха!

- Знаете ли вы, что трусам и изменникам нет места в наших
рядах, что таковых мы будем лишать жизней?

- Знаем!

- Знайте, что у каждого, кто пойдет за имамом, есть только два
пути: или победить, или погибнуть славной смертью?

В толпе раздались одобрительные возгласы, сопровождаемые
выстрелами.

- Если ваше решение окончательное и бесповоротное, то вам
придется выполнять мою волю...

- Говори, мы готовы и умереть!

- Вы должны схватить оставшегося здесь пурстопа и доставить
его к имаму.

- Это легче всего!

- Вместе с Шахбулатом, который содержит эту собаку!

- Да, да, вместе с его холуем Шахбулатом!

- Он до старости верно служил властям!

- Надо сжечь его дом!

- Зачем сжигать? Когда мы установим свою власть, он нам
пригодится. К тому же, имам строго запретил вершить самосуд.

Шахбулат сказал несколько слов стоящему рядом племяннику, и,
пришпорив коня, въехал в толпу. Люди, кто уважая его возраст,
кто считаясь с его должностью, расступились.

Осадив коня возле посланца имама, стоявшего на холме, и окинув
толпу смелыми глазами из-под седых бровей, он медленно поднял
руку, и люди умолкли.

- Аульчане! Стоя в стороне, я слушал ваши крики. Не вам
свергнуть власть могущественного русского царя. Подобные
крикуны, как тот, что выступил нынче перед вами, подстрекали
народ против властей, заставляли вайнахов многие годы
проливать кровь понапрасну. По сравнению с теми героями,
которые в прошлом сражались с царскими войсками, вы,
сегодняшние, просто-напросто молокососы. Еще не изгладились
следы этой долголетней бойни, куда ни ступишь ногой - всюду
могилы, развалины разрушенных аулов. Достаточно того, что
легкомысленные люди, подобные этому векилу имама, уничтожили
добрую половину нашего народа. Не дайте себя обмануть!
Разойдитесь по своим домам и живите мирно, повинуясь власти...

Стоящий поодаль Ларча, резко оборвал его:

- Это ты можешь мирно жить, Шахбулат. У тебя двести урдов
земли, десятки голов скота, твой царь тебе щедро платит за
твою холуйскую службу. Не легкомысленные люди поднимали наших
предков на борьбу против царя, а голод, нищета и бесправие...

На майдане зашумели:

- Нам бы по одному урду земли да по одной коровенке!

- В нашей шкуре ты по-другому завыл бы!

- Тебе не приходилось гнуть спину богачам на Тереке!

- Продавать последнюю козу, чтобы платить налог!

Не моргнув глазом, не шевелясь, как каменное изваянье,
Шахбулат терпеливо выждал, пока не выговорятся разгоряченные
люди, потом опять начал свою речь по-прежнему спокойным низким
басом:

- Ладно. Убить меня и сжечь мой дом вы можете. Но если вы
прольете кровь гостя нашего аула, позор ляжет не только на
меня, но и на всех вас и на ваших потомков. Не велико мужество
- убить одинокого в чужой стране человека...

- Мы его не звали...

- Он и подобные ему держат нас в рабстве!

- И все же, с одной стороны, и Шахбулат прав...

- Убив его одного, мы ничего не решим. При том он - гость
чужеземный!

- Лучше отведем его к имаму, пусть он решит...

После долгих споров люди решили отвести его к имаму...


                             5

После ухода Шахбулата Пруссаков почувствовал себя осиротевшим.
Он даже не был уверен, что завтра утром вновь увидит солнце,
которое сейчас все ниже спускалось к закату к противоположному
гребню. Вспомнились оставшиеся в Веденской крепости молодая
жена и двое детей. Хоть и прочны были крепостные стены и там
стоял Куринский пехотный полк, Пруссаков не был уверен в том,
что крепость устоит перед восставшим народом. Несомненно,
мятежники первым же ударом займут ущелье Хулхуло и отрежут
Ведено от Грозного. Лишенная внешней помощи, крепость
продержится не долго. Что же тогда будет с его семьей?
Убить-то чеченцы их не убьют: свою месть они не переносят на
женщин, детей и стариков. Но нелегко им будет в плену. У этих
дикарей. Останутся на одном лишь чуреке да воде...

Капитан отогнал из головы эти мучительные мысли. Ему стало
стыдно за минутную слабость. Однако, через несколько минут он
опять впал в раздумья. Ну, пусть его убьют в этом Ножай-юрте.
Пусть займут мятежники Ведено. Пусть и семья его будет жить
в чеченских аулах. Убитый, он, правда, не воскреснет, но сюда
придут войска, и они скоро раздавят мятеж в Ичкерии. Жену и
детей его высвободят из плена. Да, их освободят, но как они
будут жить? Останутся на скудной пенсии погибшего кормильца...
От горьких размышлений его оторвал легкий стук в дверь. Рука
Пруссакова невольно потянулась к лежавшему на столе пистолету.
Но тревога его оказалась напрасной. Тихо приоткрыв дверь, в
комнату вошла хозяйка Бесехат.

На ней было длинное до щиколоток платье из черного сатина, на
голове черная чухта1, а поверх нее была повязана большая
красно-пестрая шаль с длинными кистями бахромы. Хоть старухе
и перевалило за шестьдесят, держалась она прямо и не утратила
приятных черт лица. При встрече с капитаном она всегда
почтительно, забавно улыбалась, смешно разговаривала, смешивая
русские и чеченские слова, но сегодня она выглядела печальной.
Натянуто улыбнувшись капитану и сказав ему "дарасти", она,
тихо ступая башмаками из мягкого сафьяна, прошла к тахте и
села.

1 Ч у х т а - женский головной убор, надевается под платок.

Вслед за ней вошел худощавый симпатичный молодой человек, у
которого только-только стали пробиваться бородка и усы,
видимо, племянник хозяйки. Он остановился у двери, подбоченясь
левой рукой, а правую держа на рукоятке кинжала.

Женщина что-то хотела сказать, но не решалась, бросала взгляд
то на гостя, то на юношу. Вдруг взгляд ее остановился на двух
пистолетах, лежавших на столе. В этот миг капитану показалось,
что из груди у нее вырвался тихий стон.

- Как ваше здоровье, Бесехат? - спросил он, всеми силами
стараясь выглядеть веселым.

- Хорошо.

- Где Шахбулат?

Хозяйка вместо ответа печально покачала головой. Пруссаков
заметил, как глаза ее повлажнели.

- Вы что, Бесехат, чего испугались?

Поняв, о чем спрашивает русский, Бесехат усилием воли
проглотила подступивший к горлу комок и попыталась улыбнуться.

- Я боюсь не только за мужа и сыновей, Павел. Боюсь, как бы
с тобой чего-то не случилось. Когда они решили убить тебя,
мужу моему с трудом удалось их сдержать. Потом они решили
отвести тебя к имаму. А ведь ни этого, ни того нельзя
допустить... Вот только что муж не пустил людей, которые
хотели ворваться сюда. Кто знает, они могут передумать и снова
вернуться. Уходи, Павел, не допусти беду...

Капитан подошел к Бесехат и положил руку на ее плечо:

- Я не имею права уходить. Я должен исполнить долг офицера.

- Если люди вернутся, они не станут обращать внимание на его
старость... Мы-то будем оберегать тебя как нашего гостя, как
родного сына... Муж мой и сыновья приняли решение умереть,
чтобы не допустить беду с тобой... Погибнет старик, погибнут
сыновья понапрасну. Потом и с тобой расправятся. Уходи,
пурстоп, пока еще не поздно...

Пруссаков хорошо знал чеченские обычаи. Женщину они
боготворили и отказать женщине в просьбе - считалось
величайшим позором для мужчин.

Ему рассказали об интересной судьбе одного кровника. Убив
человека, он бежал впереди кровников. Когда они стали
настигать его, он вбежал в первый попавшийся двор. Там сидела
седая старушка. Кровник упал перед ней на колени, расстегнул
платье женщины на груди, коснулся губами ее груди. Во двор
ворвались вооруженные, разъяренные кровники, а вслед за ними
на носилках внесли убитого, который был единственным сыном
старой женщины. Увидев припавшего к груди женщины кровника,
мужчины остановились, как вкопанные. Женщина все поняла.

- Мужчины! - сказала она. - Это человек прибег к моей помощи.
Он убил моего единственного сына, но, прикоснувшись губами к
моей груди, он стал моим вторым сыном. Я запрещаю вам убивать
его.

- Хорошо, Бесехат. Я уйду...

Страшные муки переживал пристав в эту минуту. Для него настал
момент, когда испытывались его мужество и благородство. Он
должен был или остаться здесь, выполняя свой долг, погубить
принявшую его семью и опозориться перед чеченцами, не вняв
просьбе женщины, или покинуть пост, на который его поставило
командование, бежать, нарушить присягу воина, пренебречь
честью офицера.

После длительной внутренней борьбы он решил принять на себя
второй позор.

Через несколько минут во двор вошел тридцатилетний сын
хозяина. Теперь у пояса его висел не только кинжал. Он был
вооружен саблей, за спиной висело ружье. В ту же минуту из
соседней комнаты вышел во двор также до зубов вооруженный его
младший брат. Вскоре во дворе собралось человек двадцать,
ружья у них были в боевой готовности.

Неспроста собирались здесь эти люди. Значит, опасность уже
близка. Отколовшись от своих аульчан, молчаливые родственники
Шахбулата собрались полные решимости оградить своего гостя от
беды, не дать упасть с его головы ни единому волосу, отдать
жизнь за него.

Когда их маленький отряд осторожно выезжал из аула, перед
ними, словно из-под земли, появился знакомый веденец и вручил
Пруссакову пакет. Выехав из аула и углубившись в лес, он
вскрыл пакет и попросил всадника зажечь спичку. На листе было
несколько коротких строк:


"Приставу 2-го участка Веденского округа капитану Пруссакову.

Вам разрешается покинуть свой участок и уехать в крепость
Кешень-Аух. Оставайтесь там и ждите нового приказа.

                Начальник Веденского округа полковник Авалов".


С сердца пристава будто упала огромная тяжесть. Он облегченно
вздохнул и впервые за сутки выпрямил спину.

Тропинкой, вьющейся по густой роще, они добрались до небольшой
лужайки. Здесь стояло более двух десятков готовых в путь
оседланных коней, несколько человек и с ними Шахбулат. Один
молодой человек подвел к приставу лучшего скакуна и движением
руки велел ему сесть. Пруссаков не заставил себя ждать.

Минут через двадцать отряд всадников миновал небольшое ущелье.
Теперь они были на ауховской земле.


                      ГЛАВА VIII

                   ОТЕЦ И СЫНОВЬЯ

                      Народ мой бедный, нация в сиротстве,
                      Чем ты грешна, что стольких всяких бед
                      Опустошают древо нашей жизни...

                                Ш. Петефи. Жизнь или смерть

                             1

Еще несколько лет назад почувствовали матери, что в небе
Ичкерии сгущаются грозовые тучи. Но за ними не последовала
буря. Кончилось тем, что засверкали в небе молнии, тучи
рассеялись и опять засветило яркое солнце.

Правда, и этот год не ушел, не ранив еще раз сердце Айзы. Она
считала уже погибшим своего мужа Али, сосланного на двадцать
лет в Сибирь.

Говорят, что счастье идет к счастью, а несчастье следует за
несчастьем. Стоит иному человеку поскользнуться раз, и
несчастье не отстанет от него, пока не свалит его
окончательно. То же самое происходит и с Айзой. С тех пор, как
она пришла в дом Али, никак не может встать на ноги. Все эти
годы Али активно, беспрерывно участвовал в борьбе народа
против царской власти. Потом он ушел в Турцию, оставив ее дома
с двумя детьми. Когда Али вернулся оттуда, к женщине
вернулась, было, жизнь, но и это мимолетное счастье оборвалось
с кончиной сперва отца, потом матери, а после, прошлой осенью,
вдобавок ко всем этим бедам арестовали мужа.

Не спится сегодня Айзе. Как и сотни других матерей, она
выходит во двор, вслушивается в аул, затем возвращается в
комнату, падает в постель, так лежит в темноте с открытыми
глазами и снова, поднявшись, выходит во двор. Сыновья еще
вечером ушли куда-то, до сих пор не вернулись. Айза случайно
зашла в кунацкую, и в ее тесной груди неистово забилось
сердце, когда она не обнаружила на стене оружие мужа.
Несомненно, его унесли Умар и Усман. Теперь ее тревогам не
было предела. Заслышав на улице конский топот или ружейный
выстрел, она, словно от ожога, вскакивала и, стремглав,
бросалась во двор.

Гати-юрт суетится со вчерашнего дня, как разрушенный
муравейник. В воздухе ощущалась гроза, которую так боялись
матери. Акта то и дело кружит по площади с обнаженной саблей.
Все мужчины аула, кроме десятка человек, последовали за ним.
Они вынесли все бумаги из канцелярии старшины и, сложив их в
кучу, подожгли, превратили в пепел. Скот, зерно и прочее
имущество, принадлежащее Хорте, Товсолте и другим богатеям,
свезли на площадь перед мечетью и раздали беднякам. Пока люди
делают все, что хотят, но что же будет завтра? Ведь немедленно
придут войска из Герзель-аула и Хасав-юрта, и власти не
ограничатся возвратом имущества Хорте и другим. Разрушат они
Гати-юрт пушками, сожгут уцелевшие дома, отправят многих в
Сибирь...

Наконец, к полуночи, один за другим вошли оба сына. Увидев у
слабо горящей лампадки мать, которая сидела на тахте, обняв
колени и завернувшись в старую бахромчатую шаль, старший сын
Умар застыл в растерянности.

- Нана, ты почему не спишь? - спросил он, ставя в угол у двери
ружье.

Айза развязала шаль на шее, вытерла ее кончиком глаза,
посмотрела на сыновей.

- Где вас носит всю ночь?

- Да мы на майдане были...

Умар отстегнул кинжал и наборный ремень и положил их под
сложенную постель.

- Думали скоро вернуться, да задержались немного.

- Ну, конечно, раз отца нет, вам можно делать все, что
угодно... А с матерью можно не считаться. У меня сердце
разрывается от тревоги, а вы...

Мать разрыдалась. В последнее время она заметно сдала. В
висках появилась седина, щеки ее, недавно округлые, гладкие,
впали, покрылись морщинками. Глаза ее - Умар это заметил сразу
- наполнились слезами, потом, скопившись на ресницах, они
обильно полились по обеим сторонам ее заострившегося носа.

Умар сел рядом с матерью и обнял ее.

- Не рано ли плачешь, нана? - притянул он ее к себе. - Если
ты в самом начале ведешь себя так, что же будет дальше?

Поплакав немного и успокоив свое сердце, Айза вытерла глаза
рукавом платья и посмотрела на сына.

- Что я буду делать, если с тобой что-нибудь случится?..

Слезы, которые она с большим трудом сдерживала, опять полились
ручьями.

- А что сделаешь? Будешь делать то же самое, что и другие
матери. - Умар поцеловал мать в лоб.- Отец тебе что говорил?
У чеченских сыновей одна только мать - родина, что матери
рожают их для нее. Ты же знаешь и таких матерей, у которых
убили единственных сыновей, и таких, у которых погибли по
семеро сыновей. У тебя же после меня еще один остается.

Усман, стеливший кошму на циновку и собиравшийся ложиться
спать, выпрямился:

- Это я остаюсь? Нет, не останусь!

Айза беспомощно опустила руки и посмотрела на младшего сына.

- Разговоры! - повысил голос Умар. - Сказано тебе, не
заикаться об этом?

- О, еще этого не хватало! - хлопнула руками себя по коленям
Айза. - Одного-то послать мне долг велит, да и второй тоже
туда! Ни слова больше!

- Ну да, буду я тебе сидеть дома как девочка, отправив на
войну единственного брата, - пробормотал Усман, принимаясь
взбивать жесткую подушку. - Если солдаты его окружат, кто
выручит, если ранят, кто позаботится?

- Хватит! - махнул рукой Умар. Не сыпь соль на истерзанное
сердце матери.

- Тогда ты останься, - не унимался Усман.

- Придет день - уйдешь и ты, а пока мой черед.

- Дада же не пустил своего брата одного в Хонкар, сам с ним
пошел.

- Ну и волчонок! - невольно рассмеялся Умар. - Ты что считаешь
нас с тобой такими мужчинами, как они? Когда отец и дядя
уходили в Хонкар, дома оставались мы с тобой. А если мы с
тобой оба уйдем, дома не останется мужчин.

- Хватит и Магомеда...

- Ты, мальчишка, забудь свои глупые мечты.

Слушая пререкания сыновей, Айза предавалась горьким мыслям.
Как бы ей трудно ни было, она не имела права удерживать дома
старшего сына. Да и сам он не останется, как бы она ни
противилась. Об этом он говорил с ней еще вчера. Ведь народ
начал именно то дело, которому его отец посвятил несколько
лет. Будь муж сегодня дома, он непременно находился бы рядом
с Алибеком-хаджи. Теперь на сыновьях Али лежат несколько
обязанностей: занять место отца, сражаться за свободу народа
и отомстить тем, кто отправил их отца в Сибирь на двадцать
лет.


                             2

Ичкерия давно казалась Хорте похожей на пороховую бочку,
поставленную возле огня. И он долгое время оставался зорким
стражем, стараясь изо всех сил оградить ее от малейшей искры.
Вот уже несколько лет он выдавал начальнику Веденского округа
тех людей, которые вызывали у него хотя бы малейшее
подозрение.

В аресте Али и Маккала из Гати-юрта тоже была доля его
усердия. Вернее сказать, это Хорта отдал в руки властей кончик
нити клубка - подготовленного в прошлом году восстания. Кончик
тот попался в руки Хорты случайно.

...Асхад ночью пустил лошадей пасти на свое поле, а сам
прилег, завернувшись в бурку, на траве под раскидистым дубом
на низком берегу Арчхи. Здесь спускалась к речке проселочная
дорога, ведущая от Аллерой-аула и среди леса зигзагами
поднимающаяся на противоположный склон. Для лошадей здесь не
было иного пути, кроме этой дороги.

На рассвете стало прохладно. Вокруг остался приятный запах
утренней сырости. Асхад, который лежал в полусонном состоянии,
свернувшись под буркой в клубок, сквозь сон услышал разговор
двух мужчин. Открыв глаза и затаив дыхание, он настороженно
напряг слух. Ему показался знакомым низкий голос одного из
них, и он глянул под обрыв. Отпустив своих коней пастись, у
родника совершали омовение для утреннего намаза Маккал и Али.

- И все-таки, Маккал, в первую очередь, надо занять Ведено,
- сказал Али, ополаскивая ноги.

- Нет, Шоип прав. Ведено никуда не денется. Первый удар
следует направить одновременно на Хасав-юрт, на укрепления
Герзель, Шали и Чахкар1...

1 Ч а х к а р - чеченское название крепости Воздвиженской.

Несколько минут разговор их не возобновился.

- Дай бог, чтобы аварцы сдержали свое слово, - заговорил Али.
- Если они не выступят с нами одновременно, наше дело не будет
иметь успеха.

- Не знаю. Но они поклялись. Однако, мне не нравятся их связи
с Хонкаром.

- Да и меня тоже беспокоит это. Кроме того, мне не совсем
понравились Арслан-Бек и Муртаз-Али. Особенно Муртаз-Али.
Глаза его так и ходят, зыркают...

- Не знаю, но Шоип им верит...

Вернувшись на восходе солнца домой с лошадьми, Асхад рассказал
отцу увиденное и услышанное им на рассвете на берегу Арчхи.
Хорта, заложив руку за спину, тяжелыми шагами расхаживая по
комнате, выслушал сына внимательно, заставляя повторить то или
иное место по несколько раз. Ему не понравилось, когда во
время этого разговора вошел Овхад. Он почему-то недолюбливал
младшего сына, хотя он был умнее и благороднее своего старшего
брата. Не то чтобы недолюбливал, а просто в глубине души не
верил ему.

- Смотрите, сыновья, - сказал отец, взглянув на младшего сына
и поведя пальцем. - Сохраните наш разговор в строжайшей тайне.

В тот же день Хорта сел на лучшего коня и поехал в Ведено. Он
подробно поведал князю Авалову о раскрытой им тайне. Всю эту
длинную дорогу туда Хорта думал о награде, которую получит от
властей за свой донос. Он верил, за такие ценные сведения ему
дадут самое малое чин прапорщика, медаль и пожизненную пенсию.
В нем теплилась также и надежда, что старшему сыну дадут
какую-нибудь должность, да еще подобающий ей чин. Ведь
тайну-то раскрыл Асхад. Хоть теперь ему повезет. Ведь Асхад
несколько лет был переводчиком в укреплении Герзель, но
убедившись в том, что его не собираются повысить в чине,
вернулся домой и остался работать в магазине отца.

Сведения, с которыми приехал Хорта, однако, нисколько не
удивили Авалова.

- Андийцы опередили тебя, господин старшина, - сказал князь
Авалов, загадочно улыбнувшись. - Ты немного опоздал. А за
разоблаченных тобой двух односельчан вот тебе сто рублей.
Советую, чтобы ты в другой раз был расторопнее.

Вскоре власти арестовали Шоипа, Маккала, Али и еще несколько
человек. Когда арестовали двух односельчан, Овхад заподозрил
в этом отца и брата. Он вспомнил, как Асхад рассказывал о
раскрытой им тайне, как отец поспешил в Ведено, как вслед за
этим арестовали Маккала и Али. И как после всего этого отец
и брат о чем-то забеспокоились. Сомневаться не приходилось:
отец и брат предали двух аульчан.

Однажды ночью, когда они втроем остались одни, Овхад открыто
высказал им то, что не давало ему покоя.

- Дада, ты предал Маккала и Али?

Хорта, который только что помолился и теперь сидел, перебирая
четки, поднял голову и посмотрел на сына.

- Откуда ты это взял?

- Сам догадался.

- В таком случае, держи язык за зубами.

- Я-то свой держу, а вот вы с Асхадом свои не можете держать.

- За свои мы сами ответим.

- Вся беда в том, что и мне тоже придется отвечать за ваши
языки. Ведь подлый поступок, совершенный одним из вас, ложится
позором на всю нашу семью, на весь род.

- Что же мы сделали позорного?

- А разве вы не совершили подлость и предательство?

- Я слуга царя. Мой долг - убрать с дороги всякого, кто против
него. Кроме того, и шариат тоже велит быть послушным,
преданным властям.

- Твой царь - враг народа, а тот, кто помогает врагу - подлый
изменник!

Оплеуха, громом отдавшаяся в ухе, опрокинула Овхада на нары.
Не довольствуясь этим, Асхад подбежал к двери, взял толстый
деревянный засов и двинулся на брата, но резкий окрик отца
остановил его.

- Прекратить!

Асхад, который двинулся на Овхада с налившимися кровью
глазами, отвисшей нижней губой и пеной у рта, остановился, с
яростью бросил засов обратно в угол у двери. Отец, как будто
ничего не произошло, продолжал спокойно перебирать четки,
нашептывая молитву.

Ошеломленный всем этим, Овхад поднялся и провел ладонью по
горящей щеке. Он не имел права поднять руку на старшего брата.
После этого случая они редко разговаривали друг с другом. Если
и заговаривали, не смотрели в глаза...

Узнав, что в Ичкерии началось восстание и что сын его в числе
главных заговорщиков, Хорта, не мешкая, погрузил в телеги все
свои товары из магазина, прихватил с собой деньги и все
ценности и вместе с Асхадом направился в Герзельскую крепость.


                             3

Асхад хорошо знал каждый кирпич и трещину в стене крепости
Герзель, потому почувствовал здесь себя не только в
безопасности, но и свободным, словно он попал в дом своих семи
предков. Начальник гарнизона крепости капитан Чекунов вначале
сердито поворчал на беженцев, обозвал их трусами и бабами, но
быстро взял себя в руки и повернул разговор в другую сторону.
В создавшемся положении нельзя было обострять отношения с
богатой верхушкой местного населения, против воли приходилось
быть обходительным.

- Что там у вас на подводах? - спросил он, стараясь изо всех
сил быть учтивым.

- Товары из магазина и некоторые ценные вещи, ваше благородие.

Чекунов забарабанил пальцами по столу.

- Значит, испугался, сбежал, господин старшина? - презрительно
скривив губы, посмотрел он на Хорту. - У тебя не хватило
мужества даже дождаться, посмотреть, что мы предпримем?

Сняв с головы коричневую каракулевую папаху, Хорта провел по
лбу рукавом черкески.

- Не только я, старик, даже самый храбрый человек не устоит
против такой толпы сумасшедших людей. Все мужчины аула
поднялись с оружием в руках. Есть слухи, что уже в нескольких
аулах убили старшин. Разве бы какая-то польза оттого, что меня
убили бы?

"Но ничего не потеряли бы, - подумал капитан. Просто среди
чеченцев убавилось бы на одного предателя".

- Что ты собираешься делать дальше?

- Если прикажет ваше благородие, я и мой сын готовы даже
умереть.

Чекунов откинулся на кресле, раскинув руки и, нисколько не
смущаясь, зевнул, широко раскрыв рот. Потом поднял, то ли от
усталости, то ли от пьянки, отяжелевшие рябые глаза на
стоящего перед ним Асхада.

- Сын, говоришь? Это он тут был переводчиком?

- Я, ваше благородие, - подтянулся в струнку Асхад.

- Твое имя...

- Асхад Хортаевич, ваше благородие.

- Гм... Хурдаевич, - засопел капитан. - Значит, это ты поменял
воинскую службу на торгашество? Напрасно, господин аульный
старшина. Ты думаешь, что русские штыки всегда будут охранять
твое имущество? Мы сделали тебя купцом, дали в твои руки
власть в ауле, а ты даже одного сына не хочешь определить в
армию. Какой умница! Ты - копи золото, а мы - охраняй тебя и
твое золото. Там в ауле какое-то мужичье показало ножичек, а
ты сразу к нам припер... Нет, Хурда, так не пойдет. Ты должен
быть сам первым при тушении пожара в твоем доме!

Хорта растерялся. Постепенно покрылись испариной и заблестели
его лоб и толстые щеки.

- Ваше благородие, один мой сын ушел воевать с турками...

- Знаю! - оборвал его капитан, махнув рукой. - Насилу послали.
Когда вы не смогли послать других людей из аула. Оставим это.
Много в вашем ауле мятежников?

- Все! - Хорта просветлел, когда разговор переменился. -
Начиная от шестнадцати лет - все. Кроме стариков. Да и они
скрепят зубами.

- А богачи?

- Я же говорю, кроме десятка домов...

- Чем занимается эта десятка?

- Ждут приказа начальства...

- Зачем вам ждать приказ начальства. Сколько мужчин в этом
десятке домов? Человек двадцать наберется?

- Даже тридцать будет...

- Неужели вы, тридцать человек, не могли остановить
мятежников? Почему вы не схватили их, не надели им на ноги
кандалы и не доставили всех сюда?

- Не успели мы... - опустил голову Хорта.

- "Не успели!" Потому и не успели, что поспешили свою шкуру
спасать. Вот будете знать, когда завтра начнут гореть ваши
дома. А ты, Ахмед...

- Асхад Хортаевич...

- Не все ли равно - Ахмед, Асхад... Составь мне список
мятежников из Гати-юрта. Против каждого имени сделай отметку
о степени его участия. Понял? Ну а тебе, господин старшина,
тоже придется искупить свою вину дорогой ценой.

Хорта испугался, что от него сейчас потребуют деньги и
несколько волосинок, оставшихся на лысой голове, встали дыбом.

- Сию же минуту ты поедешь в Ишхой-юрт. Там пока что спокойно.
Но кто знает, что на уме у тамошних ослов. Может быть, они и
не прочь броситься в объятия мятежников, как только те
подойдут к аулу. Вот какое поручение мы дадим тебе. Через час
поедешь туда, соберешь вместе старшину, мулл и прочих своих
собратьев и именем власти передашь им, что если хоть один
мятежник ступит в Ишхой-юрт, я сожгу его дотла. Здесь у меня
более двухсот солдат, сто всадников и четыре пушки. Через
несколько часов подоспеет еще подмога из Хасав-юрта. А мне
даже полусотни солдат достаточно, чтобы превратить в пепел
ваши Ишхой-юрт и Гати-юрт. Если перечисленные мною почетные
люди из Ишхой-юрта станут мямлить, я собственными руками сожгу
их дома. А их самих отправлю туда, откуда никогда не
возвращаются. Понял?

- Понял, ваше благородие, - торопливо закивал Хорта. - Я буду
стараться... Если что не так получится, то не обессудь...

Чекунов поднялся и легонько постучал по столу:

- Если мятежники войдут в Ишхой-юрт, на пощаду не надейся,
господин старшина! Вот тебе весь мой сказ. Гати-юрт ты отдал,
сбереги теперь хотя бы Ишхой-юрт. А ты, Ахмед, прислушайся к
молодежи. Вызовет кто-нибудь хоть малейшее подозрение - возьми
его на прицел. А теперь вы свободны.

Вытирая большим красным платком пот с толстой шеи, Хорта
мелкими шажками поспешил к выходу. Асхад сделал шаг к капитану
с целью пожать ему руку на прощанье, но тот отвернулся к окну.

- Сволочи! - сплюнул он, когда спина Асхада скрылась за
дверью.


                             4

Много отважных воинов видел майдан перед мечетью в Гати-юрте.
Здесь побывал знаменитый Бейбулат Таймиев, когда приезжал в
гости к своему другу Акбулату. Через Гати-юрт проехал в
Саясан-Корт и Ташу-хаджи, впервые появившись в Чечне. В
прошлом при вторжении царских войск по сигналу - криком или
выстрелом - с этого минарета за полчаса на майдан собирались
закаленные в битвах гатиюртовцы. Через эту площадь поспешно
отступил в крепость Герзель разбитый в Ичкерии генерал князь
Воронцов; через Гати-юрт увезли раненого в этом походе
нынешнего военного министра генерал-адъютанта Милютина.

Собравшиеся сегодня на майдан мужчины не походили на прежних
воинов. Большинство - молодежь, с только что пробившейся
бородкой и усиками. Но среди них, словно громадные дубы среди
молодой поросли, выделялись несколько мужчин, закаленных в
прошлой долголетней борьбе против царских угнетателей.

Боясь отстать от товарищей, Умар рысью ехал на майдан, но на
углу двора Васала вдруг он встретил Деши, которая шла с
подвешенным на плечо узкогорлым медным кудалом.

- Деши, ты что так рано отправилась по воду? - спросил он,
легонько хлопнув взбудораженного коня по гриве.

Глаза у Деши наполнились слезами.

- Вай, кант1, чем кончится ваша затея? Голова кругом идет...

1 К а н т - дословно: парень, сын, мальчик. Невестки не имеют
право называть родственников мужа по имени.

"Ну вот, теперь и она раскисла, - расстроился Умар. - Все со
слезами провожают. Не к добру это...".

- А что станется? Либо погибнем, либо победим. Одно из двух.
Ну и женщины! Со своими причитаниями дома и на улице вы
накличете на нас беду. Лучше проводили бы нас с песнями,
танцами. Приподнимите наш дух, напутствуйте нам, чтобы мы
возвратились домой с победой. А вы хнычете...

Деши невольно улыбнулась сквозь слезы.

- Вай, чтоб тебе не умереть, кант, тебе только трепать языком!
Вы мужчины перестали думать о нас, женщинах...

- Ну, хватит тебе. Мы идем на бой именно потому, что думаем
о вас, женщинах. Мне надо спешить. Прощай.

- Да поможет вам бог...

Прискакав к майдану, Умар застал там все мужское население
аула. Толпа была пестроватая. Над майданом, словно зыбкие
волны озера, покачивались высокие и низкие, косматые и
каракулевые папахи. Черкески и бешметы, новые, старые и
латанные. Но оружие у всех было сходное. У многих за спиной
чеченские восьмигранные мажары в чехлах, сабли, кинжалы,
кремневые пистолеты, заткнутые за пояса.

Акта, восседавший на высоком, огромном мерине, поднял руку с
плеткой, призвал людей к вниманию.

- Теперь, люди, выходите каждый, кого назовет вот этот Чалтиг,
разбивайтесь в две шеренги на отряды по десять человек. Тот,
кто будет назван первым, будет десятником. Чалтиг, начинай.

Пятьдесят человек, имена которых назвал Чалтиг, выстроились
на площади во главе с Юсупом, Янаркой, Лорсой, Арсамирзой и
Баштигом.

Сложив бумагу со списком вчетверо, Чалтиг положил ее в широкий
передний карман своего бешмета, и среди людей, до того стоящих
тихо, раздались возмутительные крики:

- Почему меня не назвали? Ты что, за мужчину меня не считаешь?

- Я был на войне, когда ты и твои сверстники сопли языком
лизали...

- Что с того, что я хромой? Или вы идете туда, чтобы драпать
от врага?

- Пусть одна рука у меня искалечена, но другая-то крепкая и
может рубить саблей...

Оглушенный криками Акта, огрев коня плеткой, поднял его на
дыбы.

- Эй, люди, прекратите крики! Что вы так разорались? Вы же не
животные! Лезут напропалую и те, у кого не загладился след
горшка на заднице, и те, что от старости согнулись в дугу! Что
будет, если мы все - стар и млад - уйдем из аула? Кто его
защитит, если вдруг нападет враг? Если каждый из нас начнет
своевольничать, не подчиняться воинской дисциплине, нас легко
уничтожит десяток солдат. Тот, кто посмеет ослушаться моего
приказа, будет подвергнут самой суровой каре. Эй, Мачиг!
Васал! Казалось бы, вы умнее всех нас, а поди больше всех
беснуетесь! Достаточно того, что сыновья ваши идут. Если у вас
двоих ноги зачесались, я назначаю вас обоих помощниками
Акбулатова Ахмеда. Вы втроем будете нести ответственность за
судьбу аула. Вы поняли? Если кто-то из пузатых попытается
сбежать из аула, ловите и сажайте. Ахмед, пусть подадут знамя!
Умар, сын Али! Тебя я назначаю знаменосцем сотни!

Когда Ахмед, сын Акбулата, вышел из мечети со знаменем,
пристегнутым на двухметровое древко, люди расступились,
оставили ему узкий проход. Когда Ахмед приближался к нему со
знаменем, по телу Умара пробежали мурашки. Почему же выбрали
именно его из полусотни людей? Почему обошли умных, смелых,
мужественных бойцов, закаленных в многочисленных битвах? Ведь
он же безвестный мальчишка, которому нет и семнадцати. До
него, как сквозь сон, дошли слова, которые громко, чтобы все
слышали, выкрикнул Акбулатов Ахмед:

- Умар, сын Абубакарова Али! Делу, которое мы начинаем
сегодня, твой отец Али посвятил всю свою жизнь. Будь сегодня
дома, он был бы одним из самых смелых, мужественных и мудрых
предводителей Ичкерии. Из-за уважения к твоему отцу, в его
честь, мы вручаем тебе знамя нашего аула, честь нашего аула.
Да поможет тебе бог доставить его обратно с победой, чтобы оно
воодушевило молодежь на подвиги, а сердца стариков
переполнились радостью и гордостью!

Умар бережно, как младенца, обеими руками принял от Ахмеда
знамя, наклонился и почтительно приложился к нему лбом.

Лорса, стоящий впереди отряда, бархатным голосом запел песню.
За ним мощными голосами подтянули полсотни людей:


    Без ночи тьма наступает,
    Без тучи гроза собирается,
    На нас, невинных - война грянет.
    О Аллах, даруй нам силу...


С этой печальной песней маленький отряд гатиюртовцев медленным
шагом вышел из аула и вниз по Аксаю направился на равнину...

                       * * *

Когда восстала Ичкерия, русские мастера, работавшие на
строительстве мельницы Хорты, попали в трудное положение.
Вчера ночью они посоветовались с Васалом и Кайсаром.

- Надо вам уходить, - сказал Кайсар. - Война есть война.
Всякое бывает. Я не говорю, что люди вас тронут пальцем. Они
не обидят вас. Но в военное время вылезают на поверхность
всякие подонки, до тех пор притаившиеся в щелях. Кто знает,
когда нас не будет в ауле, один из таких опозорит не только
наш аул, но и весь народ. Кроме того, и работы у вас не
получится. Эта свинья Хорта сбежал. Со своим поросенком.

Яков, старший из троих русских, растерялся.

- Как-то неудобно убежать, когда у вас беда...

- Знаю. Спасибо вам. Мы понимаем вас. У вас дома семьи.
Уходите.

В эти два дня много думал Михаил. Одна за другой он
переворачивал страницы своей беспросветной жизни. Она была
незавидной, как у любого русского мужика. Все его предки,
лишенные человеческих прав, тянули тяжелое ярмо помещика. Их
били, ими торговали, как скотиной, измывались над их женами,
сестрами и дочерями. И того, кто выражал протест против этой
жестокости, либо ссылали в Сибирь, либо доводили до
самоубийства. Предки Михаила не раз участвовали в крестьянских
восстаниях. Из них одних повесили, других сгноили на каторге.
Без вести пропал отец Михаила, арестованный в год отмены
крепостного права. А в прошлом году, похоронив свою мать,
Михаил пустил красного петуха на усадьбу помещика,
прославившегося на всю губернию своей жестокостью, и сбежал
на юг. У Михаила нет ни семьи, ни дома, ни земли. Он один, как
перст. Теперь он батрачит у богатых станичников в Червленной.
Должен гнуть спину всю жизнь. Потом он сдохнет где-нибудь на
обочине проселочной дороги или под изгородью...

Когда Михаил услышал, что в Ичкерии несколько аулов поднялись
против властей, он подумал, а не присоединиться ли ему к ним.
А когда узнал, что во главе восстания стоит такой же
двадцатишестилетний молодой человек, как он сам, окончательно
решился. Однажды Михаил обмолвился перед товарищами о своем
решении. Иван ничего не сказал, а Яков косвенно одобрил.

- О, если бы у меня не было детей полный дом! - сказал Яков.
- Будь я свободным, как ты, я бы не стал раздумывать. Я бы
восстал, чтобы отомстить за все муки и страдания моих
родителей, и за мои личные. Даже если мне пришлось бы
погибнуть в первый же день. У тебя на плечах своя голова,
Миша. Свою судьбу решай сам. Но знай, что за эти несколько
месяцев мы полюбили тебя, как родного брата. Андрей Никитич
твердо решил, если к осени власти не разыщут тебя, женить тебя
и сыграть свадьбу.

В день восстания жителей Гати-юрта трое мастеровых собрались
ехать домой. Когда Михаил увидел проходивший мимо них отряд
Акты, своих друзей Кайсара, Юсупа, Арсамирзу и Янарку, в его
голове все перевернулось. Принять окончательное решение его
заставил всегда веселый Янарка.

- Эй, Мишка, куда пошол?

- Домой, Янек, домой!

- Домой ни нада. Война нада. Царь бит, эпсар бит нада. Зимла,
чурек нада. Иди царь бит, эпсар бит!

Михаил посмотрел на Якова.

- Яков Лексеич, я иду с ними...

- Не знаю, Мишка. В нынешнее время трудно другому советы
давать. Поступай, как совесть велит...

- У меня коня нет, ружья нет, Янек.

Янарка хлопнул по крупу своего коня.

- Садись сзади меня, Мишка! Сегодня-завтра мы с тобой убьем
эпсар, добудем тебе коня и оружие.

Михаил протянул Якову топор и пилу.

- Возьмите, Яков Лексеич... Я иду. Скажи Андрей Никитичу, что
я никогда не забуду его доброту и извинись за меня перед ним.
И вы, Яков Лексеич, не поминайте меня лихом. Простите за то,
что я был для вас обузой. Хочу отомстить за наши страдания,
за страдания наших отцов и матерей. Если суждено, увидимся...

Михаил обнялся и троекратно расцеловался с товарищами. Потом
побежал, ловко вскочил на круп коня Янарки, сделал прощальный
жест.

По щекам Якова потекли щедрые слезы...


                             5

Гатиюртовский отряд должен был стать ядром повстанческого
движения в северной части Ичкерии. На Акту возложили задачу
- сперва своим отрядом захватить Ишхой-юрт, находящийся в трех
верстах от крепости Герзель, а затем объединить другие отряды,
которые прибудут из соседних аулов и двинутся на Хасав-юрт.

К тому времени в Хасав-юрт должны были подоспеть и
повстанческие отряды из аулов, расположенных по долинам рек
Ямансу и Ярыксу.

Акта не сомневался, что дело с ишхоевцами завершится успешно.
Однако картина, представшая их взору, когда отряд прибыл к
Ишхой-юрту, удивила его. Берегом Аксая, через густой лес,
гуськом выбрался отряд к окраине аула и здесь наткнулся на
нескольких человек, которые стояли на пригорке с белым флагом.
Среди них были аульный мулла, кадий, двое хаджей. Чуть поодаль
стояло более ста женщин и детей. Увидев белый флаг, Акта
растерялся. Было непонятно, то ли ишхоевцы показывают свою
солидарность, то ли пришли на переговоры. Но в первом случае
навстречу должны были выйти не женщины и дети, а вооруженные
мужчины. А среди этой толпы не видно ни одного их
единомышленника. Что же случилось с ними? Акта, не выдавая
своей тревоги, галопом поскакал к представителям аула, резко
осадил коня и, подняв его на дыбы, заставил сделать поворот.

- Что это у вас за белый флаг? - прикрикнул он на них. -
Почему встречать войска имама пришли женщины? Где ваши
мужчины?

Когда пятьдесят всадников из Гати-юрта, славившиеся во всей
Ичкерии своим буйным нравом, выехали лесной тропой на открытое
место, встали лицом к аулу, ишхоевцы порядком перетрухнули.
К тому же Акта, гарцующий перед ними на огромном черном коне,
слыл скорым на руку.

- Мы хотим мира, Акта, - заговорил Тарам-хаджи с белоснежной
длинной чалмой, обмотанной вокруг высокой папахи из овчинки,
и широким арабским ковровым поясом, обтягивающим его несколько
выпуклый живот. - Затеянное вами дело чуждо нашему аулу.

Теперь акта понял, что тут кроется какая-то измена.

- Ты что, думаешь, это дело мне досталось от моего деда
Бацары? - повысил он голос. - Это же народное дело! И
возглавляют его прославленные конахи!

- Ваша затея - глупость, Акта. Вам не победить христианского
царя. И тот, кто не понимает этого - глупец.

- Акта, мы живем в двух соседних аулах, знаем друг друга,
имеем родственные узы, - вмешался мулла Аршак. - Просим вас
оставить наш аул в покое. Мы же находимся у самой Военной
дороги. Бок о бок с крепостью Герзель. Пушечные выстрелы
оттуда за час размолотят наш аул. За час и войска из
Хасав-юрта сюда подоспеют.

- О, да будь прокляты ваши семь предков! А разве Гати-юрт на
небе? - возмутился Акта. - Или думаете, что царские солдаты
не смогут пойти дальше вашего аула, там у них ноги онемеют?
Или наш аул, наши семьи хуже ваших?

- Пусть каждый отвечает за свою голову, Акта, - напыжился
Тарам-хаджи. - Нам ни с кем не нужно вражды. Власть эта нас
удовлетворяет. К тому же, всякая власть от Бога, и кто против
власти - тот против Бога и будет проклят...

- Ради бога, прекрати эту песню! Она мне осточертела, она мне
сердце, душу, легкие - все внутренности прожужжала! Для
некоторых из вас она от Бога. Для тех, кто носит на голове
чалму в девять локтей, одеваются в эти длинные женские габли1,
обвязывают толстые брюки ковровыми поясами шириной в
ладонь, да еще замаливают свои грехи на связках пятисотенных
четок! А для нас, бедняков, она от сатаны. А эти женщины зачем
пришли?

1 Акта высмеивает длиннополые сутаны духовных лиц.

- Если вы отклоните нашу просьбу, эти женщины будут просить,
чтобы вы не входили в наш аул...

- Несчастный аул! С других аулов все мужчины с оружием в руках
поднялись на борьбу за свободу, а ваш против них выставил и
детей! Но по-вашему тоже не выйдет! Эй, Арсамирза! Арестуй
этих пятерых. Потом разберемся, кто из нас глуп и кто умен.

Из строя вышли двое всадников и с саблями наголо стали по обе
стороны от векилей.

- Почему вы не оказываете уважение нашему флагу? - завопил
побледневший Тарам-хаджи. - Вы нарушаете обычай наших предков,
всех народов, проявляя неуважение к белому флагу и векилям.
Хоть на первом своем шаге не позорьте обычай предков!

- Не тебе нас учить! - прикрикнул на него Акта. Теперь уже
окончательно разъяренный, он стоял грозно со вздувшимися
рыжими бровями и пышными усами. - Если в чем-то мы ошибаемся,
у нас есть свои муллы и хаджи, чтобы поправить нас. Эй, как
там тебя, старик! Ты иди, отведи домой своих женщин. Янарка,
готовься взять аул.

Мулла Аршак от души расхохотался, гладя свою длинную, седую
бороду и обнажив крупные, белые зубы. Ямочки, образовавшиеся
на его округлых щеках, еще больше распаляли Акту.

- Ты чего ржешь, Аршак? - выхватил он из ножен саблю. - Закрой
свою сучью пасть! Ты что думаешь, мы пришли сюда в чехарду с
вами играть? Клянусь всеми Коранами, читанными в Мекке и
Медине, я порублю ваши большие головы, как тыквы. Свиньи! Это
вы, муллы и хаджи, сделали нас несчастными. Когда народ
попытался помириться с русскими, вы травили его на них, а
когда царь показал вам вымя, вы же продались ему. Уведите их!

Двое всадников тронули векилей с места.

- Но знай, Акта, сын Тевзби, - поднял вверх посох Тарам-хаджи,
- если с наших голов упадет хоть один волос, всех ваших
единомышленников из Ишхой-юрта вздернут на виселицу! Эти
безбожники одни посажены в набахту1 крепости Герзель, другие
находятся под стражей. В ауле стоит двести солдат с двумя
пушками.

1 Набахта - тюрьма.

Подгоняемые к аулу женщины запричитали, как болотные лягушки
в летний вечер. Одни из них плакали, другие визжали, снимали
с голов платки и размахивали ими. Короче говоря, Акта понял,
что они просят его уйти отсюда. Он не выносил женский плач и
визжанье, и его терпение кончалось. У него даже появилась
мысль ворваться в аул, не обращая внимания на женщин, выгнать
оттуда солдат и освободить своих товарищей. "Но если вот эта
харя говорит правду, то выполнить такую задачу не хватит сил.
А может, он раздул все, чтобы припугнуть их? Эх, будь прокляты
их товарищи из Ишхой-юрта! Что же они дали разловить себя, как
рассевшиеся на ночь по деревьям куры? Валлахи ва биллахи, надо
бы зарубить этих векилей, чтобы власти повесили тех глупцов,
которые так просто попали в руки врага".

Подъехавший Лорса наклонился к нему и сказал на ухо несколько
слов.

- Арсамирза, не спускай глаз с этих предателей.

Углубившись в лес по тропе, указанной Лорсой, Акта наткнулся
на хорошо вооруженного молодого всадника. Когда он приблизился
к нему, тот закатил левый рукав черкески и показал пришитую
изнутри величиной с ладонь красную латку.

- Я тебя слушаю, - остановился Акта, убедившись, что перед ним
гонец имама, и весь обратился во внимание.

Всадник окинул Акту взглядом с ног до головы. Видимо, он
остался доволен рослым, худощавым и сердитым сотником.

- Вчера ночью имаму стало известно об аресте властями наших
товарищей из Ишхой-юрта, - низким басом проговорил всадник,
не разнимая зубов и наморщив лоб. - Как и здесь, неудачно
начались наши дела и в аулах по Ямансу. Если сможешь, захвати
крепость Герзель и уничтожь там телеграфную связь на
протяжении одной-двух верст. Если считаешь, что на это у тебя
не хватит сил, отправься в Аллерой-аул, Бачи-юрт, пополни там
свой отряд и следуй в Майртуп. Понял?

- Понял. Однако о захвате крепости Герзель с моими силами не
может быть и речи. Имаму же хорошо известно, что там находятся
двести солдат, сто всадников и две пушки.

- Правда, солдат там многовато. Но ведь силы не всегда на
стороне того, у кого больше людей. Решай сам.

- Здесь я задержал векилей Ишхой-юрта, - сказал он
приглушенным голосом. - Муллы и хаджи. Буду держать их под
стражей до тех пор, пока власти не отпустят наших товарищей.
Что имам скажет?

- По-моему, задерживать и карать мирных векилей - это ни с
какими обычаями не согласуется. Но они пришли, предав наших
товарищей. Это дает нам основание пренебречь правилами. Делай,
как считаешь нужным.

Расставшись с молодым человеком, Акта медленно вернулся к
товарищам. Он и так был расстроен первой же неудачей, вдобавок
ко всему, тот сопляк отчитал его как мальчишку. Возвратившись,
он стал грозно рассматривать ишхоевских векилей. Акта не знал
стоявшего среди них скудно одетого старика. Очевидно, он был
не из породы духовенства и богатеев.

- Как твое имя, старик? - указал на него плетью Акта.

- Мааш1.

1 М а а ш - рога.

- А на деле оказался комолым. Будь ты на самом деле Маашом,
был бы с нами. И все же я поручу тебе одно важное дело. - Он
сдвинул нагайкой на затылок свою мохнатую папаху и почесал
лоб. - Возвращайся в аул и передай наши требования тем, кто
послал вас сюда. Этих четверых я увожу с собой. Если власти
освободят наших двух товарищей, Жебара и Мутоша, а ишхоевцы
дадут нам сто ружей, сто пистолетов и одну мерку пороха, и
если выгонят из аула Хорту и его сына, то эти четверо целыми
и невредимыми вернутся домой. Но если в течение пяти дней наши
условия не будут выполнены, я отправлю их в ад к своим
предкам. Арсамирза, неприлично вести хаджей пешими. Кроме
того, и возиться с ними некогда. Пусть четверо всадников
отдадут им своих коней, а сами сядут сзади товарищей. Лорса!
Построй отряд. За мной!

Через несколько минут маленькое войско Акты скрылось в лесу.


                      ГЛАВА IX

                    НАЧАЛО БУРИ

                                    Сходят с ума-то цари,
                                    А спины трещат у ахейцев.

                                       К. Г. Флак. Послания

                             1

Генерал-адъютант Александр Павлович Свистунов торопился в
Грозный в связи с внезапно вспыхнувшим восстанием в Ичкерии,
и каждая верста дороги между Владикавказом и Грозным ему
казалась бесконечной.

Начальник области хорошо понимал, какую огромную
ответственность накладывает на него восстание в Чечне, которое
началось в военное время. Если он не погасит пламя в самом
начале, то оно, несомненно, перекинется в Дагестан. В главном
штабе имеются точные сведения о том, что между чеченскими,
сванскими и абхазскими предводителями установлены прочные
связи.

Если восстание охватит все горные районы, то оно прервет пути
военных коммуникаций. А отвечать придется ему...

Еще вчера Александр Павлович, как обычно, спокойно занимался
своими делами. Небо над Чечней виделось ему ясным. Но кто мог
предположить, что гром загремит так внезапно и в такой
неудобный момент? Когда они веселились на банкете по случаю
коронации Его императорского величества, от полковника
Батьянова пришла телеграмма о происшествиях в Кешень-Аухе.
Вслед за этим князь Авалов сообщил, что Алибек избран имамом
и что в Ичкерии началось восстание.

Когда поступили эти сообщения, Александру Павловичу прежде
всего вспомнился Чеченский полк, который стоял во Владикавказе
в ожидании отправки на турецкий фронт. При создавшемся
положении было опасно держать его здесь. Кто знает, как
поступили бы чеченцы, узнай они о восстании. Поэтому он срочно
переправил полк за перевал.

Мысли Александра Павловича снова и снова возвращались к
создавшемуся положению: к мятежной Чечне, раскинувшейся перед
его взором. Всего шестнадцать лет прошло с тех пор, как он
беспощадно усмирил последний бунт в Ичкерии во главе с этим
Бойсангуром. Начавшись в Беное, бунт перебросился в верховья
Аргуна. Там его возглавили знаменитые наибы Атаби Атаев и Умма
Дуев. Тогда-то и поймали Бойсангура и вздернули на виселице
в Хасав-юрте. А Атаби с Уммой отправили в ссылку. Один лишь
беноевский Солта-мурад каким-то чудом спасся. Вернувшись из
ссылки, Атаби вскоре скончался, а старый волк Умма затаился
в шотоевских горах, облизывая раны, как лев в своем логове,
и нетерпеливо ожидал удобного момента, чтобы выйти оттуда для
хищнического набега.

У генерала имелись сведения, будто Умма, во время возвращения
из последней поездки в Мекку, о чем-то договорился с турками.
Но с тех пор прошло много времени, и ничего подозрительного
о нем не было слышно. Наоборот, он усердно старался показать
властям свою преданность. И все же тогдашний начальник области
генерал-лейтенант Лорис Меликов взял в аманаты младшего сына
Уммы, Даду, и отправил его в Россию, в кадетский корпус, чтобы
воспитать в другом духе, другом сознании. И теперь он в свите
Александра Павловича. А старший, Шамиль, - зумсоевский
старшина. Но Свистунов все равно сомневается в преданности
Уммы. Только утверждение начальника Грозненского отдела князя
Эристова, что Умма покорился навсегда и верен царю, притупило
бдительность генерала. Однако недаром говорят, что волк, как
его ни корми, все равно в лес смотрит. Трудно поверить, что
Умма переменит свой буйный нрав.

Сильный толчок оторвал генерала от этих мыслей. Здесь дорога
сплошь была ухабистой и коляска часто подпрыгивала. Поправляя
надвинувшуюся на глаза фуражку, он оглянулся. Его взгляд
остановился на симпатичном офицере - туземце, ехавшем во главе
эскорта. Тонкая талия, на широких плечах погоны прапорщика.
Худощавое лицо, красиво закрученные усы, острый взгляд. Когда
взгляды их встретились на секунду, генерал вспомнил, что этот
молодой офицер - сын Уммы. Интересно, как поступит сын, если
отец примкнет к мятежникам? Последует он за отцом или
останется верен присяге? Если этот разъяренный лев попытается
вырваться из своего логова, в руках генерала ценный заложник,
с помощью которого он не только загонит его обратно, но даже
поставит на колени.

Далеко впереди показалась равнина Грозного.

Александру Павловичу до сих пор не удавалось осмотреть
состояние военных сил области. В мирное время он не имел права
вмешиваться в них. Когда началась война с Турцией, он
механически стал командующим войсками области. Но у него не
было достаточно сил, чтобы расправиться с чеченским мятежом.
Двадцать восемь пехотных батальонов и шесть команд. Всего
двадцать четыре с половиной тысяч штыков. Казачьи сотни две
с половиной тысяч сабель и двадцать четыре орудия. Да плюс к
ним одиннадцать сотен местной милиции.

Но ведь невозможно всю эту силу сосредоточить в одной лишь
Чечне. Кто знает, что на уме у ингушей? Да еще
Военно-Грузинскую дорогу надо охранять. И у границ со
Сванетией надо держать вооруженные силы. Осетины и кабардинцы
тоже не такие уж ангелы - стоит только ослабить дубинку, тут
же покажут зубы. Да еще меньше надежды на русских мужиков и
рабочих, которые живут в Грозном...

После долгих размышлений генерал решил пока перебросить в
Ичкерию из вверенных ему военных сил восемьдесят четыре роты
пехотинцев, девять казачьих сотен и тридцать два орудия. Кроме
того, у него оставалась надежда сколотить из чеченцев и других
местных народностей добровольческие отряды из аульных
верхушек. Об этом он вчера известил окружных начальников.

Ближе к городу дорога оказалась в более лучшем состоянии.
Теперь коляска неслась плавно, вздрагивая лишь изредка. Он
застегнул верхнюю пуговицу на кителе, пригладил усы и
приготовился въехать в город. Генерал знал, что там жители с
нетерпением ждут его, как своего спасителя...


                             2

По мере продвижения Свистунова с конвоем вглубь города улицы
становились все многолюднее. Когда добрались до центра,
генерал застал там в сборе отцов города и приехавших из станиц
и аулов знатных людей.

Увидев начальника области, они облегченно вздохнули, словно
Христос Иисус спустился с небес. Для них он не просто генерал,
а герой. Ведь он был начальником штаба войска Терской области,
когда шестнадцать лет назад подавляли восстание в тех же горах
Чечни. Ходили упорные слухи о том, что тогда восстание было
подавлено благодаря его уму и воинскому искусству. В то время
он был всего лишь молодым полковником, теперь - это
седовласый, умудренный боевым и жизненным опытом
генерал-адъютант.

Первым подошел городской священник отец Викентий. Он
благословил крестом смиренно представшего перед ним
командующего. Потом подошел окружной кадий Юсуп. Затем -
разные служивые, отставные генералы и офицеры.

Не обращая внимание на благородные и хвалебные возгласы
городских мещан, в сопровождении генерала Виберга и князя
Эристова Александр Павлович вошел в канцелярию округа. Не
дожидаясь приглашения, следом вошли отставной генерал-майор
Арцу Чермоев и полковник Беллик.

За ним последовали еще молодой, стройный кадий Юсуп, офицеры
местной милиции: полковник Касум Курумов, подполковник Уллуби
Чуликов и майор Давлет-Мирза Мустафинов.

Начальник области не успел расстегнуть воротник, когда
подбежавший Давлет-Мирза Мустафинов снял с его плеч походный
плащ, Уллуби Чуликов принял фуражку. Свистунов тяжело
опустился в громоздкое кресло, обтянутое черной кожей, над
которым висел портрет императора, и окинул взглядом оставшихся
стоять старших офицеров. Каждый, на ком останавливался его
взгляд, подобострастно подтягивался в струнку. Один лишь кадий
Юсуп оставался стоять смиренно, перебирая четки и нашептывая
молитвы.

- Садитесь, господа, - сказал генерал, кивнув им. - Ваше
сиятельство, докладывайте о положении дел.

Только что присевший было здоровенного роста князь Эристов
встал, упершись руками о края стола, и, проведя рукой по
седеющим усам, слегка откашлялся.

- Ваше превосходительство, последние сообщения не радуют нас,
- начал он, открыв лежащую перед ним папку и перебирая в ней
бумаги. - Когда в беноевских аулах начался мятеж, полковник
Авалов, чтобы уладить дело мирно, поехал в Центорой и послал
почтенных стариков из близлежащих сел к Алибеку с требованием
прекратить смуту, пока она не зашла далеко. Но мятежники их
не приняли. Тогда полковник Авалов вызвал из Ведено в Центорой
две роты Куринского полка, три с половиной сотни штыков. Но,
убедившись, что мятежники не испугались его действий, он не
решился вступить с ними в бой и отступил со своим отрядом в
Эрсеной. После этого Алибек занял Белгатой. С Алибеком
находится известный нам беноевский Солтамурад. Говорят еще,
что двое хаджей посланы в наш округ поднимать равнинные аулы.
Авалов оставил Эрсеной, сейчас находится в Ведено. Не знаю,
почему, но полковник Нурид со своим отрядом стоит в
Воздвиженской, не предпринимает никаких действий, чтобы помочь
Авалову.

- Каковы планы у мятежников? - беспокойно оборвал Свистунов
многословную речь князя.

- Если судить по сведениям, которые я получил сегодня, то весь
Веденский округ находится в руках мятежников. Алибек поручил
одному из своих помощников Губхе занять ущелье Хулхулау и
отрезать Ведено от равнины. По доносам лазутчиков, Алибек
собирается выйти на равнину в районе Курчалой-Майртуп.

- А есть вести из Хасав-юрта?

- Час назад флигель-адъютант полковник Батьянов сообщил, что
его дела неплохи. Его полк занял линию между Хасав-юртом и
Гудермесом, чтобы не дать мятежу перекинуться на равнину.

Князь Эристов не сообщил ничего нового для генерала.
Оказавшийся в начале мятежа в Умхан-юрте, начальник штаба
войск области полковник Мылов написал ему рапорт с подробным
изложением здешней обстановки. Поэтому генерал заранее
составил план действий и ознакомил с ним присутствующих.

- Господа, мы не можем допустить, чтобы зараза, вспыхнувшая
в Ичкерии, распространилась в другие части края. Необходимо
срочно мобилизовать все имеющиеся под рукой силы, отрезать
Ичкерию от Ауха, Салатавии, Чеберлоя. Дороги из Чечни в
Дагестан закроют части войска Дагестанской области. 20-й
дивизии, которая квартируется в Грозном, следует занять
предгорье. Таким образом, мы окружим очаг мятежа со всех
сторон, не дадим пожару перекинуться в соседние районы,
потушим его на месте. Как вы считаете, господа?

Арцу Чермоев одобрительно кивал головой. Касум, Уллуби и
Давлет-Мирза признали план гениальным. Юсуп не обмолвился ни
словом. Только Беллик возразил генералу.

- Ваше превосходительство, зачем нам укрепления в Ичкерии? -
вскочил он. - По сути никаких укреплений там нет, есть
несколько каменных построек. Наш первейший долг - защищать
русское население в городе и на равнине. Срочно перебросьте
с гор на равнину все отряды, не оставляя там ни одного
солдата. Помяните мое слово, если вы не сделаете это, чеченцы
перережут кинжалами все население не только в станицах, но и
в городе... Я же вырос среди них и хорошо знаю их нравы. Ведь
ненавидят они нашу власть.

Полковник говорил возбужденно, пронзительно, сильно
жестикулируя, так, что жилы на его шее вздулись. Генерал дал
ему возможность высказаться.

- Дорогой полковник, я не имею права отзывать отряды с гор под
видом защиты русского населения города и отдать чеченцам, хотя
бы одно, как вы изволили сказать, наше каменное строение. Это
было бы признанием нашего бессилия.

- Ваше превосходительство, мы готовы сделать все, что в наших
силах, - сказал Арцу, наклонив голову. - У нас имеются
достаточно прочные связи среди чеченцев. Родственные и прочие.

- У меня будет просьба к вашему превосходительству и господам
офицерам, - Свистунов посмотрел на других чеченцев, - вызовите
завтра сюда всех старшин, мулл и хаджей равнинных аулов.

- Позвольте, ваше превосходительство, - снова просительно
взвизгнул Беллик, - позвольте мне укрепить город. Кто знает,
вдруг мятежники нападут на город. Ведь нелишне будет рыть
окопы и возводить земляные брустверы на подступах. У меня есть
возможность собрать людей. Не пройдет и трех дней, как город
будет укреплен...

- По-моему, полковник, ситуация такова, что нам следует быть
начеку, чтобы городская чернь не примкнула к мятежникам.
Вглядываясь в лица многих на улицах, я заметил, что они не
только не боятся нападения чеченцев, а, наоборот, рады их
бунту. Боюсь, как бы они сами не позвали мятежников. А вы
стараетесь охранять их...

Когда Беллик вновь расшумелся, Свистунову надоело это.

- Действуй, полковник, - махнул он рукой, - все равно эти
мещане ни на что другое не годятся. От безделья сплетни
распространяют, панику наводят.

Вошедший сотник Габаев протянул Свистунову телеграмму.
Пробежав ее глазами, генерал обратился к присутствующим.

- Господа, вам необходимо навести в городе строгий порядок.
Немедленно покончить с паникой. Поднять дух жителей. Городские
воинские части держать в боевой готовности. А вы, господин
Чермоев, через своих товарищей сделайте так, чтобы почетные
люди, которые завтра соберутся здесь, подготовили адреса на
имя его императорского величества. Какими они должны быть, не
мне вам объяснять. Им самим полезно засвидетельствовать свою
верноподданность. А теперь вы свободны.

Когда все вышли, Свистунов открыл пакет, поступивший от
Батьянова. Полковник подробно излагал события, происшедшие в
Аухе: об убийстве полковника Петухова, угоне лошадей из
крепости Кешень-Аух, о предпринятой им карательной экспедиции
в ауховские аулы.

"На второй день, в назначенное время, мы двинули три батальона
по трем направлениям, - писал он. - Испуганные этим движением,
жители ближайших аулов вскочили на коней, нагнали шайку
мятежников, и к утру все лошади были доставлены в Хасав-юрт.

До назначенного мною времени явились четыре человека, виновные
в убийстве подполковника Петухова. Они были приговорены
военным судом к смертной казни через повешение, что и было
приведено в исполнение в Хасав-юрте; присутствуя первый раз
при казни, я был поражен спокойствием, с которым эти люди
умирали...".

"Ну и заварил же ты кашу, господин полковник, - покачал
головой Свистунов. - А может это и к лучшему. Надо нагнать
страх на этих разбойников".


                             3

На следующий день горожане стали свидетелями невиданных
зрелищ.

По разным улицам города к центру, к канцелярии начальника
округа направлялись чеченцы из аулов. Конные и на подводах.
Ближе к полудню площадь перед канцелярией пестрела многоликой
толпой. Подавляющее большинство делегатов составляли старики
с широкими белыми бородами, с обмотанными вокруг мохнатых
папах белыми чалмами. По одежде видно было, что они не из
бедных. В черкесках из добротного сукна, в атласных бешметах
с драгоценным оружием.

На помост, наспех сколоченный плотниками, поднялись
генерал-адъютант Свистунов, князь Эристов, генералы Чермоев
и Виберг, полковники Белли и Курумов, подполковник Чуликов.
Среди них был и окружной кадий Юсуп в долгополой зеленой
сутане, с белой чалмой, повязанной вокруг каракулевой папахи.
Когда показалось начальство, в толпе прекратился шум.

- Что-то народу мало, - заметил Свистунов Арцу, не
оборачиваясь к нему.

- Из Малой Чечни пришли все, ваше превосходительство. Но из
аулов Большой Чечни прибыли немногие. И то - большинство из
Шали, Герменчука и Гельдигена.

- Как вы думаете, ваше превосходительство, не начать ли? -
придвинулся к генералу князь Эристов.

- Что ж, не будем напрасно терять времени. Начинай, Юсуп.

Юсуп стоял несколько позади других. Он сделал шаг вперед,
простер руки для молитвы.

- Субханаллах, валхамдулиллах, ва лаилаха илаллах...

Собравшиеся удивились такому началу - ведь такое мероприятие
обычно завершалось молитвой. Но все подняли руки, не ударяясь
в дальнейшие размышления. Что им, лишь бы начальству было
угодно...

- Аминь!

- Аллаху аминь!

- О Аллах, всемогущий Бог, поддержи нашего великого падишаха
Эликсандра в его праведной войне против нашего лютого врага
- турецкого падишаха. Пусть твои пророки, ангелы и святые
придут на помощь нашему любимому падишаху Эликсандру, его
славным воинам.

- Аминь!

- Аллаху аминь!

- Помоги ему, Бог...

- Пошли ему помощь своих ангелов...

- ...О Аллах, лиши своей милости тех мусульман или христиан,
кто словом, делом или мыслями совершит зло против нашего
доброго падишаха и его наместников, давших нам счастье,
возвысивших и приблизивших нас к себе...

По площади покатился гул "аминь", каждый старался произнести
это громче остальных.

Закончив молитву, кадий отступил на свое прежнее место,
смиренно опустив глаза.

Стоящие внизу люди, завершая молитву, легонько провели руками
по лицам и бородам и, устремив взоры на помост, стали ждать,
что будет дальше.

Окинув толпу суровым взглядом, начальник области, нажимая на
каждое слово, произнес короткую речь.

- Мне думается, вы знаете, зачем я вас вызвал. Как вам
известно, неделю назад Россия начала войну с турками. Изложу
вам коротко причину. Турки хотят снова проглотить народы
Кавказа, которые его императорское величество вырвал у них из
пасти. Но мечты этих голодных собак не сбудутся. Мы не отдадим
им ни одной пяди земли. Ее своей кровью защитили русские воины
и народы Кавказа. Каждый сын отечества полон отваги и
решимости не только защищать этот край, но и освободить другие
народы, стонущие под игом проклятых турок. Чтобы выполнить
этот священный долг, ушли вчера на войну и ваши храбрые сыны.
Но нашлись и вероломные псы, которые воспользовались тем, что
над родиной нависла опасность. Они подняли бунт в Ичкерии.
Настал сегодня день, когда определится, кто верен царю и
отечеству, а кто против них. Я бы хотел знать ваше мнение...

Уллуби Чуликов, толмач князя Эристова, перевел речь генерала.
В толпе раздались реплики, поддерживающие начальника области.
Потом представители аулов стали преподносить генералу адреса
на имя его величества. Выйдя из переднего ряда и подойдя к
помосту, худощавый и долговязый хаджа протянул вверх
Свистунову адрес ачхоймартановских аулов. Взяв у старика
бумагу, генерал передал ее Чуликову. Развернув вчетверо
сложенный лист, Уллуби начал громко читать его:


"Великий Государь! Более двадцати лет жители 5-го участка
Грозненского округа, селений: Ачхоя, Катыр-юрта, Валерика,
Алхан-юрта, Кулары, Хадис-юрта и Мержей-Берама, вступив в
подданство твое, настолько облагодетельствованы Твоими
щедротами, что чувствуем себя совершенно счастливыми, и хотя
некоторые из нас переселились с соизволения Твоего в Турцию,
но большею частью возвратились обратно под Твое, Великий
Милостивый Государь, правительство, и ныне, когда Ты вынужден
объявить Турции справедливую войну, мы для совместного с
Твоими храбрыми войсками действия противу Турции выслали своих
отцов, братьев и сыновей, по желанию начальства около 130
человек конных...".


Читая всеподданнейший адрес, Уллуби то и дело отрывался от
него, поглядывая на генерала.


"...Недавно мы слышали, что некоторые горцы, подстрекаемые
дурными людьми, желают как бы помочь Турции своими мелкими
возмущениями, а потому мы, повергая к стопам Твоим наши
верноподданнические чувства преданности, просим не причислять
нас к этим вероломным горцам, и в случае надобности, мы для
усмирения этих неразумных преступных людей готовы поголовно.

Клянемся Всемогущим Богом в искренности наших чувств и просим
повергнуть их пред Тобою, Великий Государь, нашего любимого
генерала, господина начальника области.

Всеподданнейший адрес этот мы, старшины и почетные старики,
подписали по доверенности наших сельских обществ.

                         1877 года, 26 дня, апреля месяца".


Когда Уллуби зачитал и вернул генералу адрес, такого же
содержания адреса один за другим преподнесли урусмартановские,
шалинские, назрановские депутаты. Начальник принял от них
адреса, сложил их вместе и, подняв кипу вверх, показал людям.

- Прекрасно! Вы вручили мне адреса, составленные вами на имя
его императорского величества. Однако вы отдаете отчет вашему
действию?

Старики удивленно взирали на него. О чем тут думать и что тут
непонятного? Такие письма они пишут не впервые. И ведь прежде
за такие письма падишаху, начальники благодарили их. Каждому
крепко пожимали руку. Самым знатным и почетным из них давали
большие подарки, награды. И чего еще хочет от них этот новый
начальник, им невдомек!

Взгляды хаджей и мулл, не знавших, что и как ему ответить,
просительно остановились на стоявшем в переднем ряду шалинце
Боршиге.

- Боршиг, ответь нашему большому начальнику!

- Нет, что вы, - покачал головой Боршиг, - здесь есть офицеры
Давлет-Мирза Мустафинов, Бача Саралиев и Сайдулла Сампиев.
Пусть они скажут.

- Ты лучше скажешь!

- Говори ты, Боршиг!

Довольно богатый, уважаемый местными властями и почитаемый в
окрестных аулах шалинский старшина после притворных
препирательств вышел вперед. Рослый и стройный Боршиг, слегка
погладив густые усы и коротко подстриженную черную бороду,
выступил вперед толпы, выпятив грудь, словно гусак.

- Ваше превосходительство, дорогой наш генерал! - заискивающе
заговорил он. - Мы не в первый раз пишем письмо нашему
великому падишаху. По примеру наших отцов, мы верно и преданно
служим богом назначенному нашему падишаху и его справедливой
власти. Аулы, которые послали нас своими векилями, поручили
нам передать вам, господин генерал, что они до конца своей
жизни будут верны нашему любимому падишаху. В этом нет
никакого сомнения!

Когда Боршиг кончил говорить, Свистунов, который все это время
стоял снисходительно усмехаясь и покручивая усы, словно
собирался продеть их в ушко иголки, уставился на него поверх
очков.

- Хорошо, хорошо, - генерал скользнул сердитым взглядом поверх
толпы, - выходит, что вы не поняли меня. Прошли те времена,
когда в годы войны за такие вот письма, - он потряс в воздухе
адресами, - за такие адреса государь император благоденствовал
вас пенсиями, чинами и медалями. Прошли времена, когда вас
оставляли в покое, лишь бы вы мирно жили рядом со своими
бабами. Теперь настало время, когда вы должны показать свою
верность и преданность не словами, а действиями. Я объясняю
вам, что значат взятые вами обязательства, ваш долг, короче
говоря. Как вы знаете, в горах появились преступники. А по
дорогам вашего края ездят офицеры, начальство. По телеграфу
передают срочные приказы, которые не должны задерживаться ни
на одну минуту. Поэтому возлагаю на вас охрану здешней большой
дороги и связи Владикавказа с Грозным. Эта дорога и эта связь
проходят по левую сторону Сунжи, мимо ваших аулов. Я верю, что
вы с большим усердием выполните свой долг, возложенные на вас
обязательства.

Люди слушали внимательно, хотя и мало кто понимал, что говорит
генерал. Однако по глазам и голосу они поняли, что его речь
не сулит им ничего хорошего.

- Если, - пригрозил генерал пальцем, - проезжающие по этой
дороге почта, подвода или человек подвергнутся нападению, если
перережут хоть один провод или повалят столб, - тогда пеняйте
на себя. Прибуду с войсками и все близлежащие аулы, где
произошло злодеяние, сожгу, разрушу, сравняю с землей. А хлеба
ваши скошу, потопчу лошадьми, уничтожу. Это я вам твердо
обещаю.

Чуликов быстро перевел грозную речь генерала.

- А если мы не будем иметь касательство к преступлению? -
спросил мартановец.

- Что он говорит? - повернулся к нему Свистунов. - Я не стану
разбираться чья вина. Полностью на вас лежит ответственность
за безопасность дороги и связи. Кроме того, как вы и
обязались, мобилизуйте побыстрее из своих людей отряды, чтобы
покарать восставших злодеев. Это покажет, насколько вы
верноподданны престолу. Поняли? Хорошо, если поняли. Тогда
поживей возвращайтесь в свои аулы и приступайте к выполнению
приказа.

Свистунов повернулся спиной к толпе и спустился с помоста.


                             4

В тот день не все депутации чеченских и ингушских аулов
разъехались по домам. Хоть обстановка была опасная, а
поручения начальника области - ответственные, им еще хотелось,
раз уж приехали в город, наладить и собственные дела.

Торговцы бросились к конторам и складам городских купцов.
Другие разбрелись по магазинам и базару покупать всякие
хозяйственные товары.

Несколько почетных стариков плотно обступили князя Эристова.
Спрашивали о войне с турками, о ее причинах, о своих сыновьях
и братьях, которые отправились на войну, но успели только
пересечь Кавказский хребет.

Ночь не сулила Эристову покой. Командующий вызвал его к себе
для конфиденциальной беседы. Николай Богданович прервал
занятия с бумагами, и обхватив руками голову, предался
раздумьям.

И вправду, будь на плечах даже девять голов, и те не осмыслят
события, происходящие на свете в последнее время. Когда он
пытается вспомнить и обдумать все происходящее, в голове
образуется какой-то невообразимый клубок. Это Франция
распространила заразу, взбудоражила весь мир, и людей, и целые
народы. Декабристы принесли ее в Россию. Не перевелась она
здесь и даже тогда, когда их всех перевешали или сослали в
сибирские каторги и под пули кавказских горцев. Вслед за ними
появились сотни других бунтарей под разными именами. Теперь
в России расплодились какие-то народники, призывающие чернь
против царя и властей. И в Грозном бродят их призраки. Эти
разнобродые революционеры повсюду сеют смуту, и власть едва
успевает ее подавлять. Потушат пожар в одном месте -
разгорается в другом.

За эти последние два-три года Эристов и сам участвовал в
подавлении нескольких крестьянских восстаний. В Бакинской
области, в Сванетии, Мегрелии. И ныне периодически поступают
сообщения о крестьянских волнениях в некоторых губерниях
империи. Напряженная обстановка в Малороссии, среди татар,
башкир, мордвинцев, чувашей. А сколько их может быть
неизвестных Эристову...

Поднимаются не только мужики и туземные народности. Эта зараза
распространилась даже и среди казачества. Почти два года
сопротивлялись правительственным войскам казаки Урала. Не
хотели принимать новый закон о воинской повинности и
нововведения в общественном управлении. Триста семей,
переселенных оттуда на побережье Аральского моря, не
усмирились по сей день.

Говорят, имеются места недовольства и среди донского
казачества. Эта опасная зараза могла докатиться и до Терека,
если бы не эта война и чеченское восстание.

Но за последние двадцать лет постепенно набирает силу другой
самый страшный для самодержавия противник - рабочие. В крупных
городах страны против власти они поднимают свой мощный голос.
Эту грозную силу видел и Эристов, будучи в позапрошлом году
в Петербурге. Две с половиной тысячи рабочих Невского
механического завода остановили работу и вышли к конторе. А
причина была пустяковая! Кричали, почему, мол, не выдали
своевременно плату. Но вызванные туда казаки здорово проучили
их. Разогнали нагайками и саблями.

Мужиков и рабочих, веками терпеливо тянувших свою лямку и не
имевших единство, говорят, взбудоражил некий Маркс. Говорят,
созданное им какое-то общество взялось за руководство
освободительным движением всех народов мира. Его учением,
говорят, руководствуются и революционеры России.

"Почему терпят таких людей во Франции, в Германии, Англии,
Америке? Своих и изгнанных из России? Неужели у них нет, как
в России, тюрем, каторги, виселиц, чтобы сажать их, вешать?
Там с распростертыми руками принимают изгнанных отсюда
герценых, бакуниных и прочих бунтарей. А они оттуда постоянно
мутят Россию. Вот если бы там обошлись с ними так, как тут с
декабристами. Или бы карали, как недавно это сделали в Одессе
с пятнадцатью или в Москве с пятьюдесятью. Так нет же, эти
страны своим слабоволием заражают весь мир..."

Эристов взял карандаш и стал стучать им об стол тупым концом.
С каждым разом, когда карандаш ударял по гладкому, как стекло,
столу, ему казалось, что мысли его пробуждаются.

- Нет, - решил Эристов, немного подумав, узду нельзя
ослаблять. Освободили крестьян - и что же получилось? Пуще
прежнего буйствуют. Вместе со свободой и землю требуют. Если
и ее дать, все равно не успокоятся. Потребуют, чтобы отдали
им и власть. Тогда их, князей Эристовых, не будет...

Эристов достал из нагрудного кармана кителя часы и взглянул
на них. Было без двадцати минут семь. Собрав со стола ворох
бумаг, он уложил их в сейф, лязгая замками, закрыл его. Потом
закрыл ставни окон на задвижки. Выйдя в коридор и приказав
адъютанту погасить лампу, он направился к Свистунову.

Командующий остановился в здании канцелярии округа, в
отведенных для высокопоставленных лиц комнатах. Передняя
просторная комната предназначалась для приема гостей, во
второй была спальня.

В гостиной Эристов застал сидящих за круглым столом
командующего генерала Виберга и городского священника отца
Викентия. На столе стоял дымящийся новый эмалированный
самовар, обставленный четырьмя стаканами на блюдцах.

Увидев лоснящееся от пота холеное лицо попа, Эристов понял,
что они выпили изрядную порцию чая. Свистунов указал Эристову
на стул рядом со священником, когда тот поприветствовал их.

- Садитесь, Николай Богданович. И налей себе чаю. Мы себя не
обидели... Ну и как, уехали наши гости?

- Уехали, ваше превосходительство.

- Как они настроены?

- Да говорят, что все сделают.

- А вы верите?

Эристов налил себе в стакан чай и сделал маленький глоток.

- Верю. У них нет иного пути, как кроме быть с нами. Ведь эти
люди не так глупы, как нам кажется. Они хорошо знают силу
власти и бессилие мятежников, и что присоединившись к ним, они
ничего не приобретут, а отделившись от нас, потеряют все.

Свистунов закрутил сигарету и затянулся.

- Так-то оно так, Николай Богданович, но таких типов в аулах
пока мало. Смогут ли они удержать за собой остальные массы?

- В аулах же все чеченцы связаны одной цепью тейпового
родства, ваше превосходительство. А концы цепей в руках
имущих.

Когда они кончили пить чай, вошел слуга и убрал со стола
самовар и посуду.

- А каково настроение ваших овечек, отец Викентий? -
повернулся Свистунов к священнику.

Вспотевший отец Викентий задрал бороду вверх, расстегнул ворот
сутаны и вытер платком шею. На животе висел, вернее, лежал
большой крест на серебряной цепочке.

- Души людей - потемки, ваше превосходительство, - сказал он,
разделив ладонью бороду на две части. - Вникнуть в тайны
людские дано только Богу. А я лишь его смиренный раб.

На лбу генерала собрались грозные тучи.

- Все мы рабы Божьи. Но, отец Викентий, не забывайте, что мы,
кроме того, слуги царя.

- Я и ему денно и ношно возношу хвалу...

- Устои власти и церкви одними хвалами не укрепить, - снова
оборвал его Александр Павлович. - Вы должны знать тайны сердца
вашей паствы.

Голова у отца Викентия опустилась, разломив бороду надвое.
Командующий затянулся напоследок, смял сигарету в пепельнице,
медленно встал.

- Я вызвал вас, господа, для совершенно секретной беседы, -
сказал он, заложив руки за спину и расхаживаясь по комнате.
- Вы хорошо знаете состояние внешних дел империи и внутреннюю
обстановку. У нас война не только с Турцией. Хоть и не воюют
открыто, но с нами враждуют и всесторонне помогают туркам
почти все европейские государства. Это одно. Однако в этот
трудный для нас момент далеко не спокойно и внутри страны. С
каждым днем больше и больше распространяется революционная
зараза. Против власти поднимаются мужики в деревне, рабочие
в городах. Не могу с уверенностью сказать, что этим не
заражено здешнее русское мужичье.

Командующий остановился, сжимая обеими руками спинку стула.

- Восстали чеченцы. Из-за нашей пассивности! Из-за того, что
мы вовремя не заметили паутину, которую они плели. Не думайте,
что их восстание связано с нынешней войной. С турками у них
нет никакой связи. Ни одного следа турецкого эмиссара,
ведущего в Чечню! Это проверенная истина. Восстание
подготовили они сами. У нас под носом, пока мы дремали. Что
свершилось, того не вернешь. Есть один путь для исправления
нашей ошибки: немедленно и жестоко подавить мятеж. Но в этом
деле нам может помешать некоторая часть местного русского
населения. Я не говорю о верноподданных казаках, я имею в виду
мужиков и солдат. Правда, вряд ли мужики из города пойдут в
горы, присоединяться к мятежникам. Но если мятежники нападут
на город, то мужики, если и не присоединятся к ним, то уж во
всяком случае против них не пойдут. Поэтому, отец Викентий,
у меня есть к вам одна просьба.

Александр Павлович сел и внимательно вгляделся в глаза
священника. Генерал Виберг почему-то снял очки с
продолговатого острого носа и принялся протирать их платком.

- Надо разъяснить народу в городской и станичных церквях
сложившуюся обстановку. Первое: цель начатой нами против турок
войны - освобождение томящихся под турецким игом единокровных
и единоверных братьев славян и единоверных грузин и армян.
Второе: чеченское восстание направлено не только против
русских, но и в помощь извечным врагам русских и всех славян
- туркам. Третье: восставшие чеченцы полны решимости
безжалостно убивать любого русского, попавшего под их руки.
Четвертое: чтобы не допустить этого, все христиане должны
объединиться и подняться против мятежников. Вы меня поняли,
отец Викентий?

Священник медленно опустил красные веки с длинными ресницами
и трижды кивнул. Князь Эристов, который до сих пор никак не
мог взять в толк причину вызова сюда главы церкви, теперь все
понял.

- А вы, уважаемые Александр Карлович и Николай Богданович, -
командующий повернулся к Вибергу и Эристову. - Перед вами
стоят большие задачи. Казакам мы пока можем доверять. Между
чеченцами и казаками существует вражда из-за земли. Надо
всячески разжечь и подогревать эту вражду. Из боязни, что
чеченцы отберут у них земли, казаки усердно будут драться с
мятежниками. Они могут быстро сговориться. Вы должны исключить
какую-либо связь между ними. Кроме того, Александр Карлович,
вы срочно приведете свою дивизию в боевую готовность. Мы пока
не знаем, где она раньше понадобится - в городе или в горах.
Подготовь две-три роты из самых надежных солдат на случай,
если в городе вспыхнет бунт.

- А не надежнее ли будет, Александр Павлович, если вызвать в
город пару казачьих сотен? - сказал Виберг.

- Безусловно, Александр Карлович. Я не могу здесь
задерживаться. Не очень-то верю я и в остальные округа
области. К тому же через мои руки проходят и все коммуникации
Закавказского фронта. Завтра утром я возвращаюсь во
Владикавказ. Смотрите, будьте бдительны. А в укреплении города
Беллику тоже помогите. У горожан, если оставить их без дела,
могут возникнуть нехорошие мысли. А теперь вы свободны,
господа.


                      ГЛАВА X

                 ПЕРВАЯ ПОБЕДА

                            Смелый вперед! Вперед, отчизна!
                            Полдела сделано! Вперед!

                                 Ш. Петефи. Шумим, шумим...

                             1

Сегодня пятый день, как началось восстание.

Но никакого успеха пока не видно. Правда, Алибек занял все
аулы Веденского округа, кроме самого Ведено. Однако радоваться
было нечему. До сих пор не произошло сколько-нибудь серьезного
сражения с царскими войсками. Князь Авалов, прибывший с
отрядом в Центорой, по приближении повстанцев отступил в
Ведено и закрылся в крепости. Войска из Хасав-юрта тоже
выжидают. Алибеку ничего иного не оставалось, как арестовать
аульных старшин. А это бесполезная трата времени. Алибеку
нужно сражение, одержать победу в этом сражении, чтобы
воодушевить народ.

Кроме того, и аулы в верховьях Аргуна пока выжидают, как
обернется дело в Ичкерии.

С этими горькими размышлениями Алибек спускался через Жугурты
по гребню. Хоть и были на его стороне почти вся Ичкерия и Аух,
сегодня под его знаменем шли лишь пятьсот бойцов. Да и те
большей частью - молодежь.

За ним идет Кайсар, погрузившись в те же раздумья. Только
Овхад почему-то весел, как никогда. Алибек оставил его при
себе, назначив своим адъютантом. Он знает русский язык и
грамоту.

Впереди показались плоскостные чеченские аулы: прямо -
Майртуп, вокруг, сбившись в кучу, - Бачи-юрт, Курчалой,
Иласхан-юрт, а к югу, недалеко от Курчалоя, - Автуры, дальше
- Шали, Герменчук, Гельдиген.

Каждый из этих аулов дал Чечне выдающихся людей. Иласхан-юрт
- Бейбулата Таймиева. Главный сподвижник Бейбулата, мулла
Магомед, был из Майртупа. Курчалой дал знаменитого Талхига.
А герменчукцы - Абдул-Кадыра и Ховку.

Алибек устремляет взор на эти аулы. Из каждого из них
получилось бы десять-двадцать таких, как его родной аул
Сим-сир. Как же примут его крупные аулы, бывшие всегда
сердцевиной Чечни? По словам Булата, там одни только молодые
сочувствуют делу свободы. А беноевские Сулейман-хаджи и
Сайдул-хаджи, которых Алибек посылал туда, утверждают, что
есть надежда на полный успех. Но Алибек знает, что в Майртупе
находится более полутысячи добровольцев из аулов Гельдиген,
Курчалой, Цацан-юрт, мобилизованные князем Эристовым на помощь
царским войскам.

Алибек с беспокойством смотрел по сторонам. Булат, которого
он во второй раз послал в Шали, до сих пор не вернулся. И от
Васала, посланного на разведку в гарнизоны царских войск, нет
ни слуху ни духу. Васал - русский солдат, перешедший в годы
войны на сторону чеченцев. Он верен тем, кто принял его, как
родного. Он убежден, что его борьба против царя - это частица
борьбы его народа за свободу, что свобода обоих народов
связана воедино. Любовь к своему народу, родине он передает
старшему сыну Юсупу. Васал, отлично владеющий русским и
чеченским языками, - хороший разведчик в тылу противника.

Не зная точных планов противника, Алибек не посмел сразу выйти
на равнину и остановился в лесу у подножий гор.

Поручив Овхаду объявить воинам короткий привал, Алибек
спешился и вместе с Кори поднялся на высокий холм и, приставив
подзорную трубу к глазам, стал тщательно осматривать аул.

- Гонец, посланный в Чеберлой, прибыл, - сказал подошедший
Кайсар, вытирая со лба пот папахой.

- Есть ли чему радоваться?

- Нет. Говорит, что Умма-хаджи и не собирается двинуться с
места.

- Это еще что значит?

- Кто знает... Говорит, вместе с приставом разъезжают по
аулам.

- А Дада Залмаев? - спросил Кори.

- Пока что за ним следуют лишь два десятка человек.

Вправив подзорную трубу, Алибек заткнул ее за пояс.

- Опять осечка! - глубоко вздохнул он. - Все испортили
ауховцы, которые сняли штаны, не дойдя до реки. Поспешили
угнать этих дохлых клячей. Не сделай они этого, мы бы могли
внезапным нападением захватить Хасав-юрт и Герзель-аул. А
теперь отсиживаются, заварив эту кашу. Не только они, но и мои
зандаковцы. Сказывают, что чиркеевский Хамзат-хаджи там
прожужжал им уши.

- У меня никогда не лежала к нему душа, - покачал головой
Кайсар. - Груша падает под грушу. Ведь его брат Шейх-Магома
- прислужник властей. Тот и другой - пара крыс, взвращенных
в одной утробе.

- Магомед-хаджи, Муртаз-Али, Джафархан и их единомышленники,
которые поклялись поднять народ в Дагестане на второй же день
после начала восстания в Чечне, молчат теперь, будто в рот
воды набрали.

- У вайнахов есть поговорка: тебе-то я верю, но не верю тому,
кому ты веришь. Я верю Гаджи-Магомеду и Ники-Кади, а вот в
чистоплотности остальных сомневаюсь, - выразил свое
беспокойство Алибек. - Что ни говори, а Джафархан - князь.
Абдул-Межид и Фаталибек - царские офицеры. И Махти-бек -
генеральский сынок. А Мамед-Али и Казн-Ахмед - княжеские
отпрыски. Как знать, вдруг власти протянут им руку с подачкой,
и они пойдут на попятную. Больше того, могут предать наше
дело...

- Когда Солтамурад вернется из Согратлы, мы узнаем, какие
мысли они вынашивают.

- Да я и так знаю. Ждут, чем кончится наше дело.

- Валлахи, они не дураки... Ведь это же Васал дымит там
сигаркой! - указал Кайсар пальцем вниз, в гущу людей.

Как всегда, накинув на плечи черкеску, дымя скрученной из
кукурузной ботвы крепкой сигарой и бросая шутки на ходу вправо
и влево, Васал взбирался на вершину холма.

Подвернув под себя полы черкески, Васал сел на обросший мхом
камень. Уловив вопросительный взгляд Алибека, он тут же, не
мешкая, стал излагать собранные им сведения.

Прежде всего он рассказал о сходе почетных людей из Большой
и Малой Чечни в Грозном.

- Горожане настроены по-разному. Богачи перепуганы, беднота
радуется. Генерал Орцу и полковник Беллик бегают как наседки,
потерявшие подкладное яйцо. Роют траншеи вокруг города.
Умхан-юртовский отряд, направлявшийся сюда, остановился около
Гельдигена в ожидании войск из Эрсеноя.

- Много их? - спросил Кори, который с блокнотом и карандашом
в руках внимательно слушал Васала.

Сняв с головы мохнатую папаху и положив ее рядом с собой,
Васал почесал свое линяющее темя.

- По-моему, в Умханюртовском отряде один батальон пехотинцев,
казачья сотня, четыре пушки и отряд милиции. В Эрсеноевском
отряде три пехотных батальона и четыре пушки.

- Сколько их получается, Овхад?

- Самое меньшее пять тысяч солдат.

- Если прибавить к ним добровольцев, получается около шести
тысяч! А у нас всего пятьсот человек! - покрутил головой Кори.

- Ничего, кентий! - хлопнул его по плечу Алибек. - Прежде чем
эти два отряда объединятся и дойдут до Майртупа, надо разбить
собравшуюся там свору гончих. Эх, нам бы хоть одну пушку! Одну
единственную!

- А что бы мы с ней делали, если бы и была? Ведь никто не
умеет из нее стрелять. Стояла бы себе, и воробьи спокойно
гнездились бы в ее жерле.

- У нас есть, кто бы заставил ее работать. Кори и Эльса. Ну,
идем на аул. Кайсар, пусть приготовятся к бою!

Кайсар выстрелил вверх из ружья. Знаменосец высоко поднял
знамя.


                             2

Упраздненный на мирное время штаб войска Терской области был
вновь создан в конце прошлого года, когда обострились
отношения с турками.

Начальник штаба полковник Мылов знал количество военных сил
области. Но об их состоянии у него было лишь смутное
представление. В Ичкерии началось восстание, когда полковник
ранней весной объезжал войсковые штаб-квартиры, чтобы воочию
увидеть обстановку, и находился в Умхан-юртовской станице.

Мылов сразу разглядел всю опасность восстания. Он понял и то,
что его надо подавить, пока оно не успело вылиться на равнину.
Хоть он был начальником штаба и бразды правления военной
операцией находились в его руках, все же не решался
предпринять самостоятельный шаг. Требовалось разрешение из
Тифлиса, чтобы удержать здесь значительное количество
воинского контингента, подготовленного для отправки на
Закавказский фронт.

Не зная, что предпринять, он и начальник Умханюртовского
отряда подполковник Долгов ломали головы, пока, наконец, не
прибыл гонец из Владикавказа с приказом двинуться в сторону
Шали, присоединиться к отряду полковника Нурида, стоящего в
Эрсеное, и перекрыть мятежникам все пути на равнину.

Покинув сегодня в три часа утра Умхан-юрт и пройдя Мескер-юрт
и Цацан-юрт, отряд остановился лагерем у Гельдигена.

Полковник не знал замысла мятежников. Логические размышления
приводили к тому, что они обязательно двинутся к Шалям. Однако
Мылов не решался приказать Долгову выступать навстречу
противнику. По сведениям лазутчиков, с Алибеком было несколько
тысяч мятежников. По сравнению с ними, силы отряда были малы:
один батальон Тенгинского полка, одна сотня Сунженского
казачьего полка, четыре орудия и временная милиция из
Грозненского округа. Правда, в Майртупе находились собранные
из окрестных аулов пятьсот чеченских добровольцев. Но кто
знает, как туземцы поведут себя, когда начнется бой?

Мылов решил подождать, пока подойдет отряд полковника Нурида.
Но когда они, выгрузив котлы, собирались разжечь костры,
пришло письмо от Нурида о том, что эрсеноевский отряд
направляется в Курчалой и просит его спешиться туда. Тогда
Мылов быстро отправил гонца в Майртуп передать
добровольческому отряду, чтобы он до последних сил защищал аул
от мятежников.

Погрузив на подводы только что снятые котлы, отряд двинулся
дальше.

- Вы верите, что милиция по-настоящему будет сопротивляться
мятежникам? - спросил Долгов, отправив гонца в Майртуп.

- Не знаю, - пожал плечом Мылов. - Но у нас нет другого
выхода. Надо использовать все средства, имеющиеся в наших
руках. Первый же бой решит нашу судьбу. Если мы проиграем его
- все равнинные аулы примкнут к мятежникам.

А если разгромим - они пойдут против них.

- Это понятно, - глубоко вздохнул Долгов.

Еще утром ясное небо постепенно заволокло тучами и почернело.
Когда стали то и дело вспыхивать молнии, раздосадованный
Долгов посмотрел на небо.

- Неужели вдобавок ко всему еще дождь хлынет?

- Этого только не хватало к нашим бедам!

- О проклятье! Закапало...

Отряд Долгова занял позицию к югу от аула, на высоких берегах
речки Гумс. Между отрядом и аулом было не больше полторы
версты. Отряд еще не успел подтянуться, когда на дороге,
ведущей из Жугурты, раздались выстрелы. Беспорядочно
разбившись на группы, во весь опор мчался отряд, далеко
впереди остальных на сером коне несся наездник в развевающейся
на ветру черной бурке. За ним в нескольких шагах от него
скакал всадник со знаменем на длинном древке, цвет которого
отсюда невозможно было определить.

Всадники то как стрелы вылетали из лесочков и оврагов, то
появлялись на холмах, то исчезали в оврагах, то смешивались,
то рассеивались. Когда авангард достиг аула, с обеих сторон
раздались выстрелы. Изредка доносились восклицания: "О
Аллах!". Но их заглушал женский визг и собачий лай.

Солдаты залегли в спешно вырытых окопах и, положив рядом
ружья, прислушивались к происходящему. Лишь офицеры, не
прячась, старались увидеть все, что делалось в ауле. Но им
недолго пришлось теряться в догадках. После получасовой
перестрелки из аула показались отступающие добровольцы. Пешие,
конные и даже чуть ли не на плечах и шеях друг у друга, они
без оглядки перебрались на левый берег Гумса. Но число
отступивших составляло только половину добровольческого
отряда.

- Неужели остальных перебили? - удивился Мылов и грубо
выругался.

- Куда там! Примкнули к мятежникам. Куда они лезут, как
бараны! Есаул Афанасьев! Остановите этих скотов! Гоните их
назад в овраг!

- Пока дождь не разразился вовсю, надо установить батарею, -
сказал Мылов.

Потянув повод, Есаул круто повернул коня, и, подскакав к своей
сотне, готовой броситься в атаку, крикнул:

- Терцы! За мной!

Отступившие из аула чеченские добровольцы, когда наперерез им
устремилась кавалерийская сотня с саблями наголо, растерянно
остановились.

- Почему вы отдали аул, трусы? - прикрикнул на них Афанасьев,
гарцуя на коне.

Бежавший впереди всех, лучше всех одетый рыжий чеченец на
гнедом коне с ружьем в руках и подвешенной на шее саблей,
видимо, командир добровольцев, заговорил на ломаном русском
языке.

- Их много, господин опицер! Так много, что не сосчитать.

- А вас что, меньше было? Кто ты такой?

- Купец Ильясов из Курчалоя...

- Куда девалась половина твоих людей?

- Перешли к злодеям, ваше благородий...

Есаул отвернулся и сплюнул.

- Да будь проклят тот день, когда вы родились! Поворачивай
своих шакалов! Растягивайтесь цепью и занимайте овраг. Кто
высунется, тому мозги вышибем, так и знайте.

Проклиная и себя, и офицера, они спустились и растянулись
цепью в овраге.

Четыре орудия установили над левым берегом Гумса так, что они
могли бить в упор каждый дом аула.

- Господин подполковник, прикажите ударить несколькими
снарядами по аулу, - распорядился Мылов.

Когда в ауле стали разрываться ядра, до него донеслись
отчаянные крики и вопли женщин и детей.

Мылов не собирался нападать на аул. Возлагая все надежды на
Эрсеноевский отряд, он часто поглядывал на дорогу из Курчалоя.
А одно ухо его постоянно внимало Майртупу. Он боялся, как бы
мятежники не предприняли атаку прежде, чем подоспеет главный
отряд. К счастью, мятежники почему-то вышли на край аула и
остановились, начали из садов безвредный обстрел. Полковник
думал, что они, очевидно, делают рекогносцировку.

Ближе к полудню, наконец, со стороны Курчалоя послышались
ружейные выстрелы. Вскоре оттуда показался головной
кавалерийский отряд.

- Слава богу! - облегченно вздохнув, перекрестился Мылов.

Двигавшаяся в авангарде отряда полубатарея 1-ой батареи 20-ой
артиллерийской бригады на полном ходу заняла позицию справа
от казачьих орудий.

Батарейцы быстро распрягли лошадей и, едва только успели
укрепить лафеты, дали залп по аулу. Через некоторое время
быстрым маршем подоспели батальоны Навагинского, Тенгинского
и Куринского полков. Замыкающий арьергард обоз остановился на
краю Курчалоя.

Выслушав рапорт подполковника Долгова, Нурид взял на себя
командование объединенным отрядом. Осмотрев условия местности,
он стал расставлять военные силы. Батарея из восьми орудий уже
приступила к делу. За ней справа, вдоль берега, укрепились
первый и четвертый батальоны Тенгинского полка, а слева -
четвертый батальон Навагинского полка.

В версте позади остались в резерве три роты Таманского полка
и казачья сотня Сунженского полка. На случай нападения с тыла
со стороны Курчалоя обоз разместили в вагенбурге под охраной
второго батальона Навагинского полка.

Когда отряд окончательно занял позиции, Нурид приказал
обстрелять аул гранатами.

- Прицел в центр! Снесите мечеть!

Первая граната со свистом пролетела над мечетью и упала чуть
дальше. Вторая упала, не долетев, а третья сбила острый купол
минарета. Вскоре в разных местах аула вспыхнули пожары.
Полковник Нурид удовлетворительно кивал после каждого удачного
попадания. Когда аул начал гореть, повстанцы укрылись в
ближайших садах и дали густой ружейный залп по батарее. Двоих
артиллеристов убило и нескольких ранило.

- По садам картечью! - кричал Нурид. - Зачем эти чеченцы сидят
в овраге? Пусть двинутся вперед.

Картечь начала стричь зеленые ветки садовых деревьев, в
которых скрылись повстанцы. Чеченские добровольцы невольно
вышли из оврага, пошли в наступление, но вскоре отступили,
оставив человек двадцать убитыми.

- Ах вы, ослы! - сплюнул следивший за ними Нурид.- Господин
полковник, гоните их вперед, приставив на спины штыки! Они же
попросту не хотят драться. Стараются угодить и нам, и
мятежникам!

Взяв с собой роту Навагинского полка, Долгов спустился в овраг
и погнал оттуда добровольцев вверх по откосу. Но, выйдя из
оврага и оказавшись на открытом месте, попав под ружейный
обстрел, они не смогли двинуться вперед. Под огнем орудий сады
оголились, сопротивление повстанцев постепенно стихало.

- Смотрите, полковник! - вырвался ликующий возглас у Мылова.
- Отступают! Отступают!

Нурид посмотрел туда, куда указывал Мылов, и увидел
повстанческий отряд, вышедший из аула и длинной цепью
потянувшийся по дороге в сторону Жугурты.

- Хорошо, хорошо, - повернулся он к Мылову, опустив подзорную
трубу. - Прикажите четвертым батальонам Тенгинского и
Навагинского полков занять аул.

Когда оба батальона в боевом порядке перешли речку и
приблизились к аулу, он подозвал к себе командира батареи.

- Перебросьте батарею через речку и займите позицию вон в той
роще. Первый батальон Тенгинского полка будет прикрывать вас.

Сквозь дождь и слякоть с трудом дотащили солдаты орудия до
рощи, и когда они заняли позицию, навагинцы с криками "ура"
бросились в аул. Полковник Нурид был уверен, что победа
близка.

Но не прошло и получаса, как случилось непредвиденное.


                             3

Как и подозревал Мылов, постреляв немного для видимости,
майртупцы и прибывшие им на подмогу добровольцы из окрестных
аулов отдали аул повстанцам.

Алибек и его товарищи хорошо понимали, что дело их не
кончается легким занятием аула. Он немало занял аулов так, без
сопротивления. Отступление князя Авалова в Ичкерию он также
не считал победой. Если бы он разгромил отряд Авалова - тогда
было бы другое дело. Теперь противник успел и оправиться и
сосредоточить свои силы. Сегодня он не думает так легко
показать спину, как это в горах сделал Авалов.

Алибек помчался к окраине аула, где разгорелся бой.

За ним последовали Кори, Овхад и Елисей. Хотя с передовой
позиции к нему часто поступали донесения, только теперь,
увидев положение собственными глазами, Алибек понял всю
трудность момента. Кайсар загнал обратно в овраг только что
выступивших оттуда чеченских добровольцев, а затем обратил их
в бегство. Но Алибек разглядел, как часть пехоты за речкой
снялась с позиции, спустилась в овраг, и как солдаты спешно
впрягают лошадей в орудия.

- Видимо, собираются все силы бросить на аул, - сказал Алибек
Кори.

- Похоже.

- Нельзя пускать их в аул, нам необходимо стоять насмерть.

- Противник превосходит нас в десять раз, - ответил Кори,- не
считая этих чеченских псов. К тому же у них восемь орудий
еще...

Перешедшие речку роты одновременно дали дружный залп по саду,
где стояли оставшиеся в ауле повстанцы. Одна пуля пробила верх
папахи Алибека. Погруженный в раздумья, Алибек даже не заметил
это.

- Кори! - вдруг взволнованно позвал он друга. - Кори, сегодня
мы должны победить или погибнуть! Этот час решит судьбу
восстания. Сегодня на нас смотрят дагестанцы, сваны, абхазы.
Слышишь, Кори. Мы не имеем права отступать!

- Что ж, тогда погибнем, сражаясь, Алибек!

- Нет... Нашей гибелью погибнет дело свободы. Нам надо
победить. Овхад, позови Кайсара. Враг многочисленный, но ведь
мы тоже не из трусов. Его надо перехитрить.

Кайсар прискакал, лавируя между вывороченными пушечными ядрами
деревьями и воронками. Раненая левая рука его была забинтована
и подвешена. Вода, стекавшая с окровавленной полоски, которой
была перевязана голова, образовала на щеках красные линии.

- Рана серьезная, Кайсар? - испугался Алибек, увидев друга в
крови, перемешанной грязью.

- Пустяки, - махнул рукой Кайсар.

Алибек осмотрел его раны и, убедившись, что они не очень
опасны, коротко изложил свой план.

- Кори, возьми с собой триста всадников, майртупцев и
перешедших здесь к нам людей, и поспешно следуй вверх по
дороге в Жугурты. Когда противник решит, что мы отступаем, ты
внезапно повернешь и ударишь с правого фланга. Пусть Элса
возьмет сто всадников, а остальные пешие нанесут удар слева
вон по тому отряду. - Алибек показал плеткой на батальон
Тенгинского полка и казачью сотню Сунженского полка, стоящим
в резерве. - А ты сам, Кайсар, с двумя сотнями всадников
захвати их, удар должен быть молниеносным.

Когда Кори уехал, Алибек повернулся к Кайсару:

- Когда Кори начнет наступление, Акта со своими гатиюртовцами
нападет с левой стороны. Когда они зажмут врага с двух сторон,
мы ударим с фронта. Нам необходимо во что бы то ни стало
захватить вон те четыре пушки.

Полковник Нурид не сомневался, что победа в его руках.
Навагинцы, наступившие в авангарде, уже ворвались в аул. Он
сначала решил было оставить аул и погнаться за отступающими
мятежниками. Считая, что аул и так в его руках, он хотел
повернуть орудия в сторону Жугурты. Но мятежники уже были в
недосягаемости. Пока полковник раздумывал, часть отступающих
всадников и все пешие мятежники неожиданно обрушились на
правый фланг, а отделившийся раньше конный отряд мятежников
повернул к обозу...

Нурид быстро понял план повстанцев. Он направил перешедший
речку батальон Тенгинского полка на помощь правому флангу.

- На левом фланге мятежники! - воскликнул Мылов.

Глянувший туда Нурид увидел отряд повстанцев, мчавшийся словно
выпущенный из лука и разворачивавшийся грозной лавиной.

- Батарея! Повернуть орудия к левому флангу! - закричал
полковник.

Но было поздно. Пока артиллеристы возились в грязи с пушками,
повстанцы врезались в резервный отряд.

- Отставить наступление на аул! Впрячь орудия! - кричал Нурид.

Но приказ его не успели выполнить. Ворвавшиеся в аул навагинцы
спешно отступали под ударами повстанцев, а снятые с мест
орудия стояли без действия. Навагинцы дружно стреляли по
наседающим повстанцам. Впереди нападающих, сбросив бурку с
правого плеча, рубя саблей направо и налево, носился всадник
на сером коне. Он выделялся среди других своей одеждой, везде
за ним следовал знаменосец, и полковник решил, что это Алибек.

- Стреляйте во всадника на сером коне! - крикнул он,
прицеливаясь в него из своего пистолета.

Но пули пролетали мимо, не задевая Алибека.

- Батарею назад! - приказал Нурид, садясь на коня.

Колеса вязли в грязи, и орудия двигались медленно, черепашьим
шагом. Солдаты били лошадей кнутами, прикладами, подталкивали
сзади, тянули спереди, стараясь спасти орудия. Атаковавшему
их с несколькими всадниками Кайсару во второй раз пришлось
отступить перед штыковой преградой, но когда он напал с
усиленным отрядом всадников, вокруг батареи разгорелся бой.
Одно орудие, скользнув, вместе с упряжкой полетело с обрыва
вниз.

Отряд Нурида, отступивший с боем за речку, укрепился на
первоначальной позиции. Теперь солдаты стреляли в упор сверху
вниз, не давая повстанцам подняться из оврага. В это же время
резервные части три раза отбили атаку всадников Акты. Нурид,
испугавшись, что Кори захватит обоз, взял с собой второй
батальон навагинцев и казачью сотню и бросился туда на помощь.
Есаул Афанасьев в самый раз подоспел на вагенбург и вместе с
пехотинцами на время оттеснил повстанцев. Но на помощь им
подоспел отряд Елисея, и повстанцы загнали казаков за подводы.

- Спешиться! - приказал Афанасьев. - Укрыться за подводами!

Кавалеристы быстро спешились, присоединились к пехотинцам,
укрепившимся за подводами, и солдаты открыли по повстанцам
огонь. Конники Кори не могли причинить им вреда. Кори наконец
приказал спешиться. Но в ту минуту их атаковали тенгинцы,
которые под начальством Нурида незаметно пробрались сюда по
оврагу. Дважды отбив их атаку, Кори и Елисей отвели свои
отряды назад. Всадники быстро сели на коней, развернувшись в
цепь, пошли в атаку. Однако огонь четырех орудий, которые все
же солдатам удалось вытащить и поставить на бугор, не давал
продвинуться вперед.

Основной силе противника все же пришлось отступить под сильным
ударом Алибека, который он нанес, выскочив с леса. Нурид уже
потерял надежду на победу. Теперь он думал, как бы ему спасти
отряд от полного разгрома. Все трудности заключались в том,
что полковник не знал количества сил противника. А он наседал
со всех сторон. Лишь одна курчалойская сторона была
сравнительно свободна. Возлагая все надежды на артиллерию,
Нурид приказал ударить по повстанцам, нападающим главными
силами по левому флангу и от Майртупа.

Орудийные ядра вносили сумятицу в ряды повстанцев. Не
привыкшие к такому страшному грохоту, их кони шарахались в
разные стороны, поднимались на дыбы, пятились назад.

День клонился к вечеру, а бой кипел все той же яростью. Хоть
солдаты и защищались храбро, Нурид знал, что у него нет сил
для контрнаступления. Вымокшие под непрекращающимся дождем,
грязные, усталые, они слабо сопротивлялись, шаг за шагом
медленно отходили. Наконец повстанцы, воспользовавшись ошибкой
полковника, совершили новый удар. Нурид принял за своих отряд
в сто с лишним человек, который вышел из курчалойского леса
и, не таясь, бегом приближался к нему. Когда до отряда
осталось метров триста, повстанцы одним залпом уложили с
десяток солдат. Тогда полковник бросил на них казачью сотню.
Но появившийся в эти минуты из Гумса на расстоянии двухсот
метров другой отряд повстанцев залпом заставил сунженцев
повернуть назад.

Когда отряд начал с боем отступать, повстанцы почему-то
ослабили свой натиск. Воспользовавшись этим, Нурид отвел все
свои силы к западу от Курчалоя и остановил на открытой поляне.
Не зная план повстанцев, дабы быть в любой момент готовым к
защите, он расположил пехоту вокруг обоза, расставил орудия
в направлении, откуда вероятнее всего могло быть нападение,
и стал на ночевку.

Ночью же случилось то, чего опасался Нурид.

Когда голодные и промокшие солдаты пошли в лес за сухими
дровами, чтобы обсушиться, согреться и приготовить горячую
пищу, там раздались ружейные выстрелы. О разведении костров
уже не могло быть и речи, и солдаты провели всю ночь с оружием
в руках, под дождем и под обстрелом повстанцев, которые не
уходили из леса. Лишь на рассвете прекратилась эта стрельба.

Надеяться на подмогу не приходилось. Повстанцы могли собрать
новые силы, напасть на лагерь и уничтожить отряд. У солдат,
которые вчера весь день сражались, не отдыхали ночью и
промокли под дождем, уже не было сил сопротивляться. Нурид
собрал офицеров, провел с ними короткое совещание и приказал
отступить через Гельдиген и Герменчук.


                      ГЛАВА XI

                  ГОРЕЧЬ ПОБЕДЫ

         Победишь - своей победы напоказ не выставляй,
         Победят - не огорчайся, запершись в дому, не плачь.
         В меру радуйся удаче, в меру в действиях горюй...

                                                    Архилох

                             1

Небо, неустанно изливавшееся со вчерашнего утра дождем, на
второй день вдруг прояснилось и, озарив землю, над Черными
горами поднялось солнце.

Хоть у повстанцев потерь было больше, все же втрое
превосходивший их по силе враг потерпел поражение у Майртупа,
спешно отступил - сначала в Гельдиген, затем в Герменчук, и
наконец, в Устаргардой. Алибек, не решившись преследовать его,
отвел свой отряд в Курчалой, а сам вернулся осмотреть поле
недавнего боя.

За эти сутки Алибек изменился неузнаваемо. Его румяные щеки
впали, глаза выглядели задумчиво-печальными. Горячая пуля,
которая пролетела, едва задев левую щеку, оставила на ней
черную полосу с палец. Хотя утром он совершил омовение перед
намазом, на его высоком лбу остались мелкие пятна запекшейся
крови. Правый рукав потрескался по швам и из-под мышки свисали
грубые нити домотканого сукна.

Победа досталась ему, но в глазах его не было видно ни искорки
радости. Они были мрачны, как отяжелевшие к дождю черные тучи.

В каплях, застывших на листьях деревьев и траве, изумрудно
отражались солнечные лучи. Уцелевшие во время боя редкие цветы
очнулись и потянулись к жизни.

Ноги коней вязли в грязи, они передвигались с трудом. Хоть
всадники издали и походили один на другого, но думы у них были
разные. Кайсар и Косум ни о чем не горевали, более того, они
были окрылены первой победой.

- Почему ты такой грустный, Алибек? - спросил Кайсар, взглянув
в сторону Алибека.

- Я вчера впервые человека убил, Кайсар... - еле слышно
произнес тот.

Кайсар удивился. Ведь со вчерашнего вечера Кайсару тоже что-то
гложет душу, а что, он сам не мог понять. Вернее, не было
времени думать об этом. Кайсар же тоже убил впервые человека.
И не одного. Несколько. Вот, что грызло его совесть.

- Мы убили врагов, Алибек, - сказал он резко, больше для
собственного утешения. - Не надо за это переживать.

Алибек не поднял голову.

- Мы погубили людей, - глубоко вздохнул он. - Людей... Кто
знает, враги ли те, кого я убил? Но, что это были люди, это
точно. Я бы не побоялся поклясться, что двое из них, во всяком
случае, - не враги. Если бы ты видел их лица, Кайсар! Бледные,
совсем молодые лица, в глазах ужас... Один взглянул на меня
и хотел было выстрелить, но дрожащие руки не слушались. Всю
ночь мне мерещились их глаза и изумленные лица. О, проклятая
жизнь, на какие преступленья ты принуждаешь нас!

- Если бы ты не опередил их, они бы прикончили тебя! -
попытался успокоить его Косум. - Ведь на войне иначе не
бывает.

- Знаю, Косум, что на войне иначе быть не может. Но почему
все-таки мы, люди, такие жестокие...

Чем ближе к Майртупу, тем явственней следы вчерашней бойни.
Вырытые пушечными ядрами воронки, срезанные деревья,
разрушенные, опрокинутые подводы, трупы лошадей и волов.

Трупов на поле боев не было. Обе стороны вывезли своих убитых.
В ауле, когда они подъехали, с разных концов доносился плач
женщин. На площади перед мечетью со снесенным куполом они
увидели сложенные лицами к югу тела. Алибек сосчитал их. Сорок
пять. Вчера они вряд ли предполагали, что их тела будут лежать
здесь, прикрытые черкесками, бешметами и мешковинами. Были
видны только ноги в обуви из сыромятной кожи, запачканные
грязью.

Алибек принялся рассматривать их, открывая лица. В основном,
молодые люди, до тридцати лет. Лица многих еще не узнали
лезвия бритв. А одно - с только что пробивающимся пушком.
Глаза и побелевшие губы замерли в удивлении и даже в улыбке.
Как у того молодого солдата, убитого Алибеком.

Сколько матерей, сестер, дочерей, жен и возлюбленных будут их
оплакивать сегодня!.. Не только их. Ведь еще много будет таких
горестных дней.

Глянув на последнее лицо, Алибек выпрямился. Из знакомых
никого не оказалось. Но все они были его боевые товарищи,
поднявшиеся по его зову за свободу и равенство...

- Кроме них, есть еще убитые? - спросил он у подошедшего
старика.

- Двенадцать унесли уже. Еще с поле боя увезли прямо домой.
В это время подвода доставила на площадь еще одного убитого.
Старик подошел, откинул краешек войлока и из-под него
показалась голова с короткими черными волосами. Совсем молодое
лицо с красивыми усами. На Алибека смотрели остекленевшие
карие глаза. На лбу виднелась маленькая рана и запекшаяся
кровь. На тонком пальце обнажившейся правой руки блестело
серебряное кольцо с арабской вязью. Алибек невольно прочел
надпись на нем: "Орзами ибн Бата".

- Он здешний? - спросил Алибек у старика.

- Да. Единственный сын овдовевшей старой женщины. Когда
вчера, снарядив коня и взяв оружие, он вошел попрощаться
с матерью, в их дом ударило ядро. Взрыв разрушил дом, а они
остались живыми. Лучше было бы, если бы они оба погибли вчера.
Когда первый же выстрел угодил в их дом, мать приняла это за
плохое знамение и умоляла сына не идти в бой. Со вчерашнего
дня она потеряла покой. Если узнает о случившемся, сердце ее
не выдержит.

Когда тело юноши увозили домой, Алибек пошел к его матери,
хотя и знал, что этим он матери не поможет. Кайсар так и
сказал ему, что он не может утешать матерей всех погибших. Но
этот юноша, говорят, единственный сын у матери. Она же
осталась одинокой, без кормильца. Он считал своим долгом
предстать перед ней. К тому же его одолевали муки, словно все
они погибли по его вине.

Алибек думал, что мать бросится на тело сына, плача и терзая
себя. Он боялся увидеть эту картину и теперь в глубине души
раскаивался, что увязался за подводой. У входа во двор их
встретила высокая, худая женщина, которой уже кто-то принес
эту черную весть. Она стояла окаменевшая, одной рукой прижав
к губам край большого черного платка, а другую безжизненно
свесив. Взгляд ее был прикован к подводе. Слезы, которые
катились из глубоко запавших глаз, против ее воли медленно
текли вниз, извиваясь по морщинам на впалых щеках.

Алибек остановился перед ней и молитвенно воздел руки.

- Да смилуется Бог над сыном твоим, мать, - выразил он ей
соболезнование. - Труден час, когда единственного сына,
убитого, приносят домой. Бог даст тебе силы пережить горе.
Богом сказано, что человек, который пал в бою за свою родину,
свой народ, возвысится перед ним. Сегодня принесли твоего,
завтра нас тоже также понесут к нашим матерям. У кого один сын
- ей раз плакать, у кого много сыновей - тем много раз
плакать. Смерть - удел каждого, кроме Бога. Да дарует тебе
Всевышний силу и волю перенести это безграничное горе.

- Да будет Бог милостив и к вам! Я не впервые испиваю эту чашу
горечи. Эта - шестая и последняя, молодой человек. Правда,
трудно на старости лет выдержать такое горе. Но что поделаешь,
видно такова судьба моя.

Когда тело ее сына сняли с подводы и проносили мимо нее, она
повернулась к нему и подняла было руку, чтобы откинуть войлок,
но тут же опустила ее и, изо всех сил зажав зубами краешек
платка, сгорбленная, маленькими шажками пошла следом.

По пути в Курчалой Алибек долгое время оставался безмолвным,
погруженный в раздумья. Меняя друг друга, перед взором
возникали картины то убитых им вчера двух солдат, то уложенных
в ряд на майдане перед мечетью трупов, то Орзами и старушки...

- Овхад! - позвал он, повернув голову назад.

Тот, пришпорив коня, догнал его.

- У тебя есть знакомые русские в Солжа-Кале?

- Есть.

- Что за люди?

- Разные. Я знаю купца, у которого наш отец покупает товары,
и его двух сыновей.

Алибек недовольно покачал головой.

- Других нет?

- И один молодой человек, что со мной учился, кунак мне. И с
семьей по соседству я в дружеских отношениях.

- А еще?

- Есть еще один. Хороший человек, друг моего друга, учитель.

Алибек вновь задумался.

- Есть у тебя кунак среди солдат, офицеров?

- Друзей среди них нет. Но есть знакомый. Знаю одного офицера,
который ухаживает за сестрой моего друга.

- Что это за люди?

- Неплохие. Не бедные, но и не богатые. Так, средние.

- Я ж спрашиваю не о богатстве. Как они относятся к нам?

- Не знаю. Во всяком случае, вражды никакой к нам не питают.

Подъезжая к Курчалою, Алибек снова вернулся к этому разговору.

- Говорят, что эти солдаты не по своей воле с нами дерутся.
Берса, Маккал, Васал так говорят, да и ты утверждаешь. Может,
ты найдешь среди них таких, как Эльса, которые захотят перейти
к нам?

Теперь Овхад понял, куда клонит Алибек.

- Над ними же офицеры и власть, Алибек, - сказал он, печально
улыбнувшись. - Но у тебя возникли какие-то мысли, что ты
хочешь?

- Надо русских мужиков и солдат из города убедить в том, что
мы не против них. Рассказать им о нашей тяжкой доле, о том,
что мы хотим только земли и справедливости. Как ты думаешь,
Овхад?

Овхад задумался

- Мысль неплохая, Алибек. А что если сперва посоветоваться с
Берсой?

Теперь задумался Алибек.

- Да, тебе надо поехать к Берсе, - промолвил он наконец. - Со
вчерашнего дня я думаю еще и над другим вопросом. Мы - то
кричим здесь, что нам нужна свобода, равенство и хлеб. Этого
мало. И русские мужики, и хакимы падишаха должны знать, что
мы хотим. Поедешь к Берсе, вместе напишете письмо сардалу. В
нем расскажете о наших бедах, нуждах, несчастьях. Напишите о
том, что мы хотим. Напишите, если власти пойдут нам на
уступки, удовлетворят хотя бы половину наших требований, мы
прекратим войну. В противном случае - будем драться до
последнего человека... А потом поедете в город.

Когда они достигли окраины аула, выехавший им навстречу вместе
с Нурхаджой и Умаром Кори доложил о готовности отряда
выступить.


                             2

Свистунову не удалось на второй день вернуться во Владикавказ.

Не было никаких вестей из Ведено и Хасав-юрта. По сообщениям
лазутчиков, Алибек собирался выйти на равнину, усилив свой
отряд. Но никто не знал, где он намеревался спуститься с гор
и сколько у него людей и оружия.

По сведениям Эристова, силы у мятежников могли быть пока
незначительны. Поэтому Александр Павлович принял решение либо
отправиться в Ичкерию с отрядом подполковника Долгова, стоящим
в Умхан-юрте, и подавить мятеж на месте, либо дать Алибеку
выйти на равнину и там разбить его.

Свистунов дал срочную телеграмму своему помощнику Смекалову
во Владикавказ, чтобы он выслал в Герменчук все резервные
части, находящиеся во Владикавказе и других округах Терской
области.

Но не так-то просто было мобилизовать их в срочном порядке.
Во-первых, они в мирное время находились не в боевой
готовности, разбросанные по всем штаб-квартирам. Кроме того,
следовало в короткий срок заново обучить военному делу солдат,
отправленных несколько лет назад в резерв.

Пока что была возможность быстро выслать расквартированные во
Владикавказе Таманский полк, одну батарею 20-й артиллерийской
бригады, а также несколько сотен Сунженского и
Кизлярско-Гребенского казачьих полков и сотни осетин и
ингушей. Он поручил Смекалову выслать их и как можно быстро
и срочно поставить под ружье находящихся в запасе младших
чинов и казаков.

На второй день обстановка в Грозном была панической. Хоть
начальник области и старался казаться спокойным, горожане
никак не могли прийти в себя. Виновниками такого настроения
были сами военные и административные чины. В особенности
генерал Чермоев и полковники Беллик, Курумов и Чуликов. Они
с кадием Юсупом по нескольку раз в день приходили к нему.

- Равнинные-то чеченцы хотят мира, - причитал Арцу. - Они не
хотят следовать за мятежниками. Но, как мы знаем, в области
мало военных сил. Чеченцам это хорошо известно. Они не видели,
как один за другим из области ушло восемь полков. Они как свои
пять пальцев знают, сколько солдат и пушек в штаб-квартирах.

- А у начальства нет сил остановить разлившуюся горную реку,
- стенал старый Курумов. - А раз у нас нет сил, чтобы
выставить против мятежников, то равнинным аулам ничего иного
не остается, как примкнуть к ним. Боятся, как бы они не
расправились с ними.

- Покажите силу властей, ваше превосходительство, - подхватил
Чуликов. - Если мятежники возьмут верх, мы будем бессильны вам
помочь...

Свистунов с большим трудом терпел их причитания и жалобы. Но
в одном они были правы: Александр Павлович и сам чувствовал
надвигавшуюся опасность. Но нельзя было выдавать своей
тревоги. Кто знает, как поведут они себя, если мятежники
возьмут верх?

- Чего вы испугались? - рассердился Свистунов. - Мне одного
полка хватит, чтобы разогнать это стадо нищих. И недели не
пройдет, как здесь будет войска в десять раз больше, чем
сейчас. Кого ни увижу, все испуганные, парализованные страхом!
Чем дрожать, как в лихорадке, да смотреть мне в рот, лучше
готовьтесь к действиям. Что, в ваших руках нет оружия? Знайте,
что любой удар мятежников, в первую же очередь, придется на
ваши же головы. Поезжайте, сообщите жителям, что аул, который
впустит хоть одного мятежника, я превращу в пепел. То же я
сделаю с каждым аулом, который не даст мне в подмогу людей.
Вы должны стать моими глазами, ушами и руками.

Выпроводив надоевших ему до мозга костей этих непрошенных
гостей, Свистунов звонком вызвал своего адъютанта сотника
Габаева. Не стих еще звон колокольчика, как в дверь вошел
стройный осетин и застыл, вытянувшись в струнку.

- Коляску!

Через несколько минут генерал в сопровождении охраны выехал
в центр города. Встречавшиеся на улице горожане сторонились,
уступая ему дорогу, снимали шапки и замирали, склонив головы.
Генерал заметил, что настроение жителей, по сравнению со
вчерашним, несколько переменилось. Их лица были мрачны, как
дождевые тучи. Видимо, отец Викентий уже хорошо поработал со
своими "овечками".

Генерал и сам был далеко не весел. Вчера Мылов сообщил, что
полковник Александр Нурид, который должен был выехать ему
навстречу к Шали, все не трогается из Эрсеноя. По мнению
Александра Павловича, честолюбивый Нурид выжидал, пока
маленький отряд Долгова встретится с мятежниками, чтобы потом,
когда он будет почти полностью разгромлен, спасти его и
присвоить себе лавры победителя.

Вместе с Вибергом Александр Павлович сделал осмотр сил
городского гарнизона. Воинские части оказались вооружены
лучше, чем он ожидал. Удовлетворенный виденным, он послал на
Устаргардоевский мост две Тенгинские роты, чтобы сдержать
здесь наступление мятежников на город.

К полудню с востока донесся грохот пушек. Наступила ночь в
тревожном ожидании вестей. А ночью хорошо были слышны оттуда
выстрелы. Но известий все не было, хотя отсюда до Майртупа
всего два-три часа конной езды. Свистунов решил, что отряд или
разбит, или находится в окружении.

Уже глубокой ночью Александр Павлович отдал несколько приказов
неотлучно находящемуся рядом с ним князю Эристову.

- Если наши два отряда разбиты мятежниками, - начал он
печально, - вся надежда на войска, стоящие в Ведено и
Хасав-юрте. Надо отдать срочное распоряжение, пока мятежники
не уничтожили телеграфные линии. Поручи Алексею Михайловичу,
чтобы завтра утром срочно выслал три батальона Таманского
полка. Пусть с ними вышлет солдат из резерва 20-й дивизии.
Передайте разрешение полковнику Батьянову действовать по
своему усмотрению, если до завтрашнего полудня не поступит
приказ от меня.

Заложив руки за спину и уставившись взглядом в пол, Свистунов
молча прошелся по кабинету.

- И попроси командующего войсками Дагестанской области
генерал-адъютанта Меликова помочь нам... Если есть
возможность, - добавил он.

Ночью, лежа в постели, он вновь вернулся к мыслям о Нуриде.
Свистунов вспомнил письмо, полученное от него накануне. Когда
Свистунов сообщил, что собирается прибыть в Шали с отрядом
Долгова, Нурид воспротивился этому. "Если в Чечне узнают
только, что при столь ничтожной горстке войск находится сам
начальник области, - писал полковник, - то это будет самым
действенным поводом к общему поголовному восстанию; если
командующий войсками Терской области рискует своей личностью,
скажут чеченцы, значит, положение крайнее; ввиду этого все,
от мала до велика, поднимутся, лишь бы не упустить столь
важной персоны".

С одной стороны, Нурид был прав: разгром отряда,
возглавляемого начальником области, значительно осложнило бы
дело. В его руках должны быть бразды управления, он должен
возглавить все операции по подавлению мятежа. А оставаясь
здесь, в Грозном, если даже отряды Нурида и Долгова будут
уничтожены, он сможет мобилизовать и сплотить силы для обороны
города, стянуть остальные войсковые части области.

Приняв такое решение после письма Нурида, Александр Павлович
остался в городе, отправив в Майртуп своего начальника штаба
Мылова с отрядом из Умхан-юрта. Теперь он засомневался в
чистосердечности этого дагестанца. Свистунов терялся в
догадках: не умышленно ли Нурид воспротивился приезду
начальника области, чтобы действовать самостоятельно и славу
победы оставить для себя одного.

"Лишь бы он добыл победу, пусть слава достанется ему", -
глубоко вздохнул он и лег спать.


                             3

Чеченское восстание правительство считало одним из
ответственных участков русско-турецкой войны, поэтому вчера
сюда приехал помощник начальника главного штаба кавказских
войск генерал-адъютант Святополк-Мирский.

Посвятив весь вчерашний день изучению здешней обстановки, от
имени наместника Кавказа великого князя Михаила Николаевича
он потребовал от Свистунова, чтобы в течение нескольких дней
было покончено с восстанием в Чечне.

Утром Александр Павлович проводил гостя и вызвал к себе своего
помощника генерал-майора Алексея Михайловича Смекалова для
обсуждения положения.

Настроение у обоих было не из радушных. Князь
Святополк-Мирский сообщил, что наместник Михаил Николаевич не
доволен руководством области. В Тифлисе считали, что у
администрации области были и силы, и возможности, чтобы не
дать вспыхнуть восстанию и подавить его в самом зародыше.

Даже князя Святополк-Мирского, человека спокойного нрава,
возмутило то, что двое до сих пор еще не имели ясного
представления о сложившейся в крае обстановке.

И в действительности, во Владикавказе и на второй день не
знали об исходе сражения в Майртупе.

- Не знаю, в чем я провинился перед Богом, чтобы он наказал
меня так сурово, - Александр Павлович грузно опустился в
мягкое кресло, обеими руками обхватил голову, - я же приказал
полковнику Нуриду, чтобы он поддерживал со мною постоянную
связь. Да и князь Эристов заверил меня в том, что его разведка
слаженно и успешно работает среди чеченцев. А теперь я не имею
никаких вестей ни от того, ни от другого. Не умерли же они!

Он взял графин, наполнил стакан водой, жадно выпил, протер
платком сперва губы, затем вспотевший лоб. Александру
Михайловичу очень хотелось утешить своего шефа, но здесь слова
были излишни.

Генерал Свистунов встал, заложив руки за спину, несколько раз
прошелся по комнате, остановился у окна. На ветвях только что
распустившего почки дерева весело чирикала стая воробьев. В
сквере на длинной чугунной скамейке играли мальчик и девочка.
Взор генерала обратился на восток. Ему показалась эта сторона
темной, таинственной. Вчера в Грозном оттуда слышен был гул
орудий. Не получив никаких вестей в полдень, он выехал из
Грозного. Что происходит там? Неужели отряд уничтожен? Или
попал в окружение? Будь проклят этот нищий аварец! Это он со
своим честолюбием испортил все. Разве он, щенок нищего аварца,
имеет право на честолюбие?

- Мне кажется, что мы оказываем туземцам излишнее доверие,
услышал Александр Павлович голос своего помощника. - За
пазухой на груди мы греем гадюк. Они сидят там, свернувшись
в клубок, готовые при первой же возможности укусить нас своими
ядовитыми зубами.

Александр Павлович вернулся к креслу.

- Да пошлет Бог на них мучительную смерть, - сказал он угрюмо.
- Не чувство любви, уважения или сострадания к ним заставляет
нас нянчиться с ними. Поневоле приходится терпеть, ласкать,
кормить досыта. Иначе мы не можем управлять туземными
народами. Что мы даем им чины, звания, награды - это кость,
брошенная голодным собакам. Одних надо досыта накормить,
других держать голодными на цепи, чтобы они драли глотки друг
другу, терзали друг друга. Мы должны уметь отбирать среди них
самых жадных, злых, трусливых и послушных.

Вчера, когда он покидал Грозный, там тоже слышалась стрельба.
Он прождал до полудня, надеясь получить известия об отряде.
Что же там случилось?

Не успел он приступить к делу, как сотник Габаев вошел с
пакетом в руках. Он щелкнул каблуками, отдал честь и,
вытянувшись в струнку, доложил, что поступило донесение от
полковника Нурида.

Не дожидаясь, пока сотник подойдет к нему, Свистунов вскочил
и выхватил у него пакет, которого ждал два дня. Сотник сделал
поворот на одной ноге и, скрипя сапогами, вышел.

Надев очки в золотой оправе, Свистунов разорвал конверт,
развернул письмо и пробежал его глазами.

- Гм... Не пойму, что он тут толкует, - нахмурился он.-
Послушайте, Алексей Михайлович, в здравом ли уме этот человек:


"22 апреля у Майртупа была битва. Мятежники, терпя большие
потери, отступили в Жугурту, но, совершая нападения малыми
группами, они всю ночь не давали отдохнуть нашему отряду,
сделавшему привал у Курчалоя. У мятежников сил намного больше,
чем я ожидал. Многие из здешних аулов склоняются на их
сторону. Слышались орудийные выстрелы в верховьях Аргуна.
Отряду не хватает водки. Солдаты до нитки намокли под дождем,
страдают от простуды. Нужна водка, чтобы восстановить им силы.
У мятежников убито 250 человек и много лошадей. В моем отряде
осталось всего тысяча человек. Оставаться далее в центре
восставшей Чечни с этим маленьким отрядом, не обеспеченным
ничем, опасно. Мятежники заняли ущелье Хулхулау и движутся в
сторону Шали. Эту ночь думаю провести около Герменчука, но,
может быть, придется отступить в Бердыкель или Устаргардой.
Ради бога, вышлите вспомогательный отряд и порожние подводы
для облегчения обоза...".


- Что он тут рассказывает!? - уставился на Смекалова
Свистунов, бросив письмо на стол и сняв очки. - Как это
мятежники, которые отступили, понеся большие потери, могут всю
ночь совершать нападения? И порожние подводы для чего?

Смекалов непонимающе уставился на донесение.

- Кто знает, наверное, чтобы вывезти убитых и раненых, -
сказал он наконец. - Если отряд не разбит окончательно, то,
во всяком случае, отступил с большими потерями.

- Я думаю, Алексей Михайлович, надо срочно послать помощь
Нуриду. Оставьте в Грозном для поддержания порядка полсотни
человек, а остальные отправьте в Чечню.

- Таманский полк сегодня прибудет в Грозный. Четыре тысячи
солдат из резерва 20-й дивизии тоже боевым порядком вышли
утром из города. И две сотни Кизлярско-Гребенского полка вчера
прибыли в Грозный.

- 1 енгинский полк и казачьи сотни надо срочно отправить на
помощь Нуриду. Не знаю, что будет дальше, но думаю, к
Устаргардоевскому мосту тоже надо послать еще несколько рот,
чтобы сдержать мятежников, если они вдруг разобьют наши отряды
и двинутся на город. Из Шатоя нет вестей?

- Есть, ночью прибыл нарочный оттуда, - быстро ответил
Смекалов.

- Что там?

- Сообщают, что в Чеберлое началось восстание. Но отряд,
рыскающий по аулам во главе с Залмаевым, пока что мал. Они
предпринимали попытку убить пристава третьего участка капитана
Сервианова. Но он остался жив, благодаря расторопности
поручика Бачи Саралиева и коллежского регистратора Хайбуллы
Курбанова. Саралиев организует отряд из почетных людей аулов.

Смекалов глотнул воды из стакана, разгладил густые усы и
слегка кашлянул.

- И еще полковник Лохвицкий предлагает интересную идею, -
продолжал Смекалов. - Он пишет, что между чебарлоевцами и их
соседями андийцами еще с шамилевского времени существует
вражда. Если бы поощрить андийцев, говорит он, они бы пошли
против чеберлоевцев. Считают, что будет правильным попросить
начальника Западного Дагестана князя Накашидзе провоцировать
это дело.

Александр Павлович встал и подошел к висящей на стене карте.

- Идея полковника неплоха, Алексей Михайлович, - повернулся
он к нему. - Я и сам подумывал, как бы воспользоваться
междоусобицами этих племен. Шамиль в последнем десятилетии
своего имамства беспрестанно сеял вражду между этими двумя
народами. Выступления против него в Дагестане он усмирял с
помощью чеченцев, а в Чечне - руками дагестанцев. Хитрая была
голова у этого старца...

- Но и мы тоже не зевали, - улыбнулся Смекалов, крупно
затянувшись сигаретой. - Подкупали одних, запугивали других,
сеяли межплеменную вражду. Я не сомневаюсь, что мы подавим и
данное восстание их же собственными руками.

- А это разве плохо?

Не спеша с ответом, Смекалов барабанил пальцами по столу.

- Не хорошо, конечно, но придется прибегать к этим мерам.

- Это самый верный путь, Алексей Михайлович. Вчера
Святополк-Мирский дал мне понять, что его императорское
высочество изъявило желание, чтобы мы воспользовались этим
путем. Надо будет для подавления восстания создать отряды из
самих чеченцев, использовать методы подкупа, обмана,
запугивания. Надо ввести в Чечню милицейские отряды соседних
народностей. Поэтому вам, Алексей Михайлович, следует
отправить князю Накашидзе срочное письмо с просьбой
организовать отряд андийцев...

Вошедший в эту минуту полковник Мылов, прервал их разговор.

- Господин полковник! - удивленно воскликнул Свистунов, увидев
запыленного, прибежавшего прямо с дороги Мылова. - Слава Богу,
наконец-то живой очевидец!

Полковник подождал, пока сядут генералы, и потом сел напротив
них.

- Мы только что говорили о пространном донесении Нурида. Что
там, в каком положении отряд?

Полковник снял и положил на стол фуражку, вытер платком шею.

- Он написал все, как есть. Отряд на самом деле в трудном
положении. Нурид отступил из Герменчука в Эрсеной.

- Как? Зачем?

- Кто знает, что он делает. Говорит, чтобы закрыть дорогу
мятежникам к Шали.

- Как, он оставил открытыми дороги в Грозный?

- Да. Аллерой-аул, Хоси-аул, Илисхан-юрт поголовно перешли на
сторону мятежников. И пока Нурид отсиживается в Эрсеное, они
захватили Курчалой, Цацан-юрт и Гельдыген, теперь движутся к
Шали, Устаргардой и Урус-Мартан.

- Ах, проклятье на его голову! - Ударив рукой по колокольчику
на столе, Свистунов вызвал адъютанта.

- В Грозный, генерал-майору Вибергу... Пишите. По получении
этой телеграммы срочно направить к двум ротам, находящимся на
Устаргардоевском мосту, одну роту Тенгинского полка, два
орудия и казачью сотню. Батальон Таманского полка, который
прибудет завтра в Грозный, отправить в окрестности Шали. Два
батальона Куринского полка, бездействующие в Ведено, выслать
на равнину. Поручить майору Ярцеву не пропускать ни одного
мятежника через Устаргардоевский мост. Записал?

- Так точно, ваше превосходительство.

- Дальше. Не спускать глаз с Шали, не подпускать туда
мятежников, каких бы потерь это ни стоило. Чтобы, не дать
мятежу распространиться на Большую Чечню, поставить отряды
между Устаргардой и Эрсеноем. Не жалеть денег для наших
лазутчиков среди чеченцев. Полковнику Батьянову занять оборону
на линии Хасав-юрт - Умхан-юрт. На случай движения хищников
за Терек, чтобы затруднить им переправу, уничтожить на берегу
реки все средства переправы. Все записал? Быстро отправляйте
телеграмму.

Когда Габаев вышел, Свистунов повернулся к Мылову.

- Теперь, полковник, расскажите все, как есть.

Мылов, закончив рассказ о бое в Майртупе и сложившейся в
последние несколько дней в Чечне обстановке, принялся поносить
Нурида.

- Ваше превосходительство, положение критическое. Еще из
Умхан-юрта я послал Нуриду с вестовым приказ, чтобы он
встречал меня у Майртупа, куда я направлялся с одним
батальоном, казачьей сотней и четырьмя орудиями. Не прошло и
трех часов, как от него поступило сообщение, что при
создавшейся обстановке опасно выводить отряд из Эрсеноя.
Второй мой приказ он также не выполнил. Наконец, на третий мой
приказ ответил: "Мне приходится выполнить ваш приказ, но если
отряд мой погибнет, ответственность ложится на вас". А я ведь
отдавал приказы от имени вашего превосходительства, как вы и
разрешили. За их невыполнение Нурид заслуживает наказания.

Александр Павлович поднялся.

- Посмотрим на его дальнейшее поведение. Идите, отдохните.

Как вышел Мылов, вошел адъютант, передал Свистунову срочную
телеграмму, отступил к двери и встал там в ожидании
распоряжения. Генерал быстро пробежал глазами телеграмму:


"Его превосходительству, командующему войсками Терской области
генерал-адъютанту Свистунову. Позавчера ночью из крепости
Герзель трое солдат с оружием во главе с рядовым Елисеем
Поповым сделали попытку бегства к мятежникам-чеченцам. Капитан
Чекунов узнал об этом сразу же, нагнал их недалеко от
крепости, одного убил, второго поймали. Попову удалось
скрыться. Жду распоряжения Вашего превосходительства о
наказании схваченного беглого солдата.

                   Флигель-адъютант, полковник Батьянов.
                   21 апреля 1877 года. Крепость Хасав-юрт"


По тучам, которые сгущались на широком лбу командующего,
Смекалов понял, что он получил недобрые вести.

- Что случилось, Александр Павлович?

- Наши солдаты начали перебегать к чеченцам! Не успел начаться
мятеж, уже трое сбежали.

- Здесь нет ничего удивительного. Еще со времен Ермолова до
окончания долголетней войны, наши солдаты массами убегали в
Чечню. Даже офицеры. Как известно, в Дарго, Беное, Харочое
были целые слободы беглых солдат. Они обслуживали чеченскую
артиллерию, работали в оружейных мастерских. Они сражались
против нас храбро и со злостью. Значит, нынешние солдаты
решили продолжать их традиции.

- Хотите этой историей утешить меня? - прервал его Свистунов.
- Но я не потерплю анархию в доверенных мне войсках. Пишите,
сотник, полковнику Батьянову. Срочно. Беглого солдата, как
дезертира, без суда расстрелять перед строем полка. Написал?
Второе. Полковникам Нуриду и Долгову. В 80-м Кабардинском
пехотном полку был случай попытки солдат к переходу на сторону
мятежников. Установить самый строгий и бдительный контроль над
нижними чинами. Солдат, проявивших сочувствие к мятежникам,
беспощадно наказывать".

Когда вышел адъютант, Свистунов глубоко вздохнул, протер
платком вспотевший лоб...


                      ГЛАВА XII

                       ИЗМЕНА

                       Зачем вы мне загородили путь?
                       Идите прочь!
                       Теперь не время, чтоб звездой сверкать,
                       А делом нужно родине помочь!

                                                  Ш. Петефи

                             1

Солнце показывало полдень, когда отряд во главе с Алибеком,
пройдя через Автуры, остановился на нераспаханном поле. Отряды
Косума и Тозурки должны были занять аулы Ойсангур, Мелчхе,
Гудермес, Мескер-юрт и потом присоединиться к головному
отряду.

Приказав воинам быть в любую минуту готовыми и не отходить от
своих коней, Алибек с Кори и Булатом поднялись на небольшое
возвышение.

Жители выходили на улицы, радостно встречали проходящие через
аулы отряды. Большинство из них, особенно юноши,
присоединялись к повстанцам. Выходили на улицы женщины с
чуреком, луком, сыром в руках.

Алибек видел на лицах людей радость, надежду на лучшие
перемены. Одни смеялись, другие возбужденно кричали, третьи
просили Аллаха даровать им удачи. Острый ум Алибека, однако,
замечал за этими одухотворенными лицами и скрытую тревогу.
Люди мечтали о хлебе и свободе. Они готовы были отдать за них
свои жизни. Но среди этой толпы было немало и таких, которые
смотрели на события ясным умом.

Среди повстанцев очень мало мужчин свыше сорока лет.
Закаленные в долголетней войне старые воины на себе познали
военную мощь могущественной России, и знали, что чеченцам
никогда не победить многомиллионную, хорошо вооруженную
русскую армию, что их борьба за свободу заранее обречена на
поражение. Потому старики печальным, жалостным взглядом
провожали пестро одетые и вооруженные отряды молодежи.
Шестьдесят лет тому назад, когда воевали эти старики, были
совершенно другие обстоятельства. Тогда в Чечне не было
русского населения. Были вооруженные до зубов более двадцати
казачьих станиц, столько же военных укреплений с десятками
тысяч солдат и орудий. Если не считать единичные аулы,
разоряемые карательными экспедициями царских войск, Чечня была
целой, народ - единым, сплоченным, состоятельным. Оказывая
тогда вооруженное сопротивление русской армии, чеченцы не
знали могущества России. Думали, кроме войск, стоящих в
нескольких укреплениях на Тереке и нескольких станиц, у царя
нет других сил, других земель.

И на самом деле в первые годы войны чеченцам удавалось
выстоять против русских войск. Больше того, одерживались
блестящие победы над десятикратно превосходящими силами
противника. Однако силы царя оказались неиссякаемыми. Сколько
не убивали солдат, на их места приходили другие. Между тем
силы чеченцев убывали с каждым годом. На войне они потеряли
половину мужского населения. Женщины перестали рожать. Некому
было занимать места павших воинов. В бой шли старики и
подростки. И все-таки победил русский царь. Он установил свою
власть на этой выжженной земле. Жертвы оказались напрасными.

Эта долголетняя война уничтожила цвет чеченского народа:
молодежь, лучших сыновей и дочерей, будущее народа. Довела
народ до нищеты, до вырождения. Теперь Чечня похожа на вековой
лес, в котором уничтожены могущественные дубы, буки, чинары,
и остался только лишь молодняк.

Старые воины сокрушенно качали головами. Не слушает молодежь
мудрых стариков. Идут на верную, напрасную смерть. Сами
погибнут, принесут горе и страдания многим другим. А царская
власть будет стоять здесь. На их костях и пепелище сожженных
аулов...

Но перед Алибеком возникли другие препятствия. В каждом ауле,
на каждом шагу он натыкался на измену и коварство духовенства,
купцов, офицеров и их холуев. Всякого из них, кто попадал ему
в руки, Алибек жестоко наказывал, чтобы все знали, что
выступившему против дела народа, против свободы народа, не
будет от него пощады. Но справедливое возмездие Алибека враги
обращали против него самого. В некоторых аулах в своих
проповедях духовенство всячески поносило, проклинало его,
объявляло его врагом, разбойником, убийцей.

Вот уже два аула отказались впустить его. В самом начале -
ишхоевцы, вчера - гудермесцы. Алибек не был уверен и в
шалинцах. Его разведчики сообщили ему, что вчера на сходе в
Шалях аульским верхам удалось внести раскол в народ. Шалинский
старшина Боршиг, сын Ханбулата, во главе кучки состоятельных
людей лез вон из кожи, чтобы настроить аул против Алибека.
Сход разошелся, так и не придя к единому мнению, но кто знает,
что принесла минувшая ночь.

Когда поднялись на возвышение, Алибек поднес к глазам
подзорную трубу и стал внимательно разглядывать Шали.

- Центр аула кишит людьми. Большинство - на конях.

- Не солдаты ли? - спросил Кори.

- Нет. Видны белые чалмы, как белые тыквы в огороде.

- Зачем же они собрались?

- Чалмы - плохое предзнаменование. Булат, как поступят
молодые?

- Надеяться мы еще можем, Алибек, но уверенности нет. Боршиг
и его единомышленники значительную часть людей склонили на
свою сторону. Молодежи запретили следовать за повстанцами. Не
знаю, чем все это кончится. Наиболее состоятельные перевезли
свои семьи и имущество в Солжа-Кала, Чахкари казачьи станицы
и, припрятав там все, возвратились. Не с добрыми намерениями
они вернулись в Шали.

- Надо было сразу, на второй же день после Майртупа, захватить
и Шали. Тут мы допустили ошибку, - сказал Кори.

- Что попусту говорить о прошлом. Теперь его не изменишь.
Когда я предложил занять Шали, все, кроме тебя, были против.

- Но ты же главный. Советоваться - советуйся с нами, но делай
так, как сам считаешь нужным.

Алибек опустил подзорную труоу, перегнулся в седле на одну
сторону и обернулся к Кори.

- Разве могу я ослушаться большинства? Воспротивились и Косум,
и Тозурка, и Нурхаджи, и Алимхан. Если бы здесь нас постигла
неудача, вся вина легла бы на нас с тобой. Поэтому уступил.

- Так нельзя, друг, - покачал головой Кори. - На войне
командует один. Народ тебя избрал имамом, облачил
единовластием. Нечего тебе следовать за желаниями и прихотями
каждого. Надо было отбросить Нурида за Аргун и на второй же
день войти в Шали...

- Ты, Кори, кропишь солью мое раненое сердце, - как никогда
грубо заговорил Алибек. - Я же спорил до хрипоты, твердил
одно: давайте продолжим наступление, если не сможем уничтожить
противника окончательно, то хоть отбросим его за Аргун через
Устаргардой. Говорил? Но каждый отстаивал свое мнение. Одни
предлагали двигаться на Грозный, другие - на Ведено, третьи
- на Урус-Мартан. Теперь я наказан за то, что слушал их. Но
в дальнейшем буду знать...

Алибек спрыгнул с коня, бросил повод за седельную луку, сел
на выступивший из-под земли валун, зажав между колен саблю.
Почувствовав свободу, конь его потряс гривой и, пригнув
голову, стал бить копытом об землю.

Алибек снял свою мохнатую папаху, положил на колено, подпер
подбородок рукой и притих, окидывая взглядом свое войско,
заполнившее все поле перед ним.

Два его товарища тоже спешились. Кори присел рядом с другом.

- Дело оказалось не таким уж простым, как нам думалось, -
провел Алибек рукой по короткой черной бороде. - Все испортили
ауховцы. Своим бездумным поступком взбудоражили войско из
Хасав-юрта. Акта, который должен был разрушить проволочную
связь между Хасав-юртом и Грозным, отступил из-под Ишхой-юрта;
Губха, имевший то же задание, перерезал связь из Ведено лишь
вчера, когда все худшее уже успело случиться; Умма-хаджи все
еще молчит. Он не только не поднял чеберлоевские аулы, но еще
затеял с начальником какую-то игру в прятки. Более того,
говорят, ругает меня, якобы я начал восстание преждевременно
и без его согласия.

Булат, который продолжал стоять и смотреть в сторону
Гельдыгена, вдруг радостно воскликнул:

- Войско Косума показалось!

Расстроенный Алибек даже не обернулся.

- Надо наказывать тех, кто не выполнил твой приказ, - как
можно мягко произнес Кори.

Алибек резко повернулся к другу:

- Да ты хоть в здравом уме? Это же тебе не турецкое войско!
И мы с тобой не в Хонкаре. Акта не виноват, что не смог с
полусотней человек занять Герзель. Там же против него стояло
триста солдат. Не виноваты и ишхоевцы, которые, испугавшись
войска в крепости Герзель, отказались принять нас. Как же я
должен поступить с ишхоевцами? Сжечь их аул?

- Аул жечь не надо, но следует строго наказать изменников,
которые настроили его против тебя.

- Но для этого же надо сначала взять аул, друг! Да еще
генералы грозятся превратить в пепел любой аул, куда ступит
нога хоть одного из нас. Ведь здесь на каждом шагу крепости,
войска. Больше того, власти принуждают их выступить против
нас. Здесь люди очутились меж двух огней. И идти против нас
не хотят, и присоединиться к нам боятся. Булат, дай сигналы
для выступления.

Алибек встал и позвал своего коня, пасшегося в стороне, в
осоке. Тот поднял голову, напряг уши и, посмотрев в его
сторону, рысью примчался к нему и потерся головой о его плечо.

- Так что же мы предпримем? - спросил Кори, когда они оба уже
сидели на конях.

- Что же делать? Надо любой ценой одержать одну-две победы над
противником. Тогда пойдут за нами плоскостные аулы, поднимутся
и ингуши, и дагестанцы, и тушинцы, и другие соседние народы.
Главное - захватить несколько крепостей!

Отряд Косума, не присоединяясь к головному, занял два
невспаханных поля.

- Наши дагестанские товарищи не скоро начнут восстание, -
сказал Кори, когда друг успокоился немного. - Некоторые из них
связаны с сыном Шамиля Гази-Магомой и Мусой Кундуховым. И
Умма-хаджи тоже заодно с ними. Он же сдерживает тушинцев.

- Восстать то они восстанут, но тогда, когда нас раздавят. И
будет поздно. Если бы объединиться, тогда мы могли бы
надеяться на успех. В одиночку мы бессильны. Теперь царские
генералы растопчат нас по одному. Ну бог с ними! Хныканье не
поможет нам. Булат! Шагом на Шали! По сто шагов между сотнями!
Конные отряды, сформированные из разношерстных всадников, не
привыкшие к военной дисциплине, через час обрели боевой
порядок и медленно двинулись по узкой дороге в сторону Шали.
Позади Алибека ехал Янарка, в его руках развевалось на ветру
знамя повстанцев, уже изрешеченное пулями.

Алибеком вновь овладели раздумья. Он лишь вчера понял, какую
ошибку допустил после Майртупского сражения. О, если бы он на
второй же день занял Шали! Пока они торжествовали победу в
присоединившихся к ним аулах по рекам Гумс и Мичик, да
бесполезно тратили время в спорах, куда нанести дальнейшие
удары, враг стянул свои силы. Засевший в Эрсеное Нурид закрыл
выход по ущелью Хулхулау на равнину. Ущелье-то в руках у
Губхи, и он не пустит вниз войска из Ведено. Но Губха сам
застрял там, в случае чего не может помочь другим
повстанческим отрядам. Авалов и Нурид могут внезапно
перебросить туда свои силы, зажать его с двух сторон,
уничтожить или выбросить оттуда.

И все же не это больше всего тревожит Алибека, а другое. За
три дня после начала восстания неприятель между
Устаргардоевским мостом и Эрсеноем сосредоточил не менее пяти
тысяч пехотинцев и тысячу кавалеристов. Они перекрыли
повстанцам все дороги. Теперь Алибек не сможет пробиться в
Чеберлой, и Дада Залмаев не может спуститься оттуда. Если
отступить через Центорой и Дарго, двинуться в Ведено, там тоже
сила у противника слишком велика. И в Чеберлое - несколько
вражеских крепостей. Если бы Даде даже удалось захватить их
и сделать попытку спуститься на плоскость, то сразу же,
перейдя Аргун, он наткнется на крепость Чахкар.

Если шалинцы примут их, тогда еще можно надеяться...


                             2

Люди, вызванные Свистуновым неделю назад в Грозный,
возвратившись домой, впали в унынье.

В городе их было много, со всех аулов, и когда они были рядом
с генералом, среди войск, все вместе, им казалось, что они
всесильны, способны противостоять любой опасности. Но, выехав
за город, отдаляясь от него, разъезжая в разные стороны и
продолжая путь уже каждый в одиночестве, они чувствовали себя
одинокими, отверженными. С трех сторон на них надвигались три
силы: издалека - турки, с гор - повстанцы, а рядом - царские
власти.

Многие ставят честь и свободу своего народа выше своих
богатств, выше собственной жизни. В то же время в каждом
народе встречаются человеческие отбросы, которые ради спасения
своей шкуры готовы продать и предать свой народ, родных отца
и мать. Для последних нет ничего святого, для них и Бог, и
вера, и родина - это богатство. Они готовы принять любую веру,
любого бога, любую власть, чтобы сохранить свою шкуру, чтобы
сберечь и приумножить свое богатство. Им не ведомо, что такое
верность, а подлость впиталась в их кровь и мозг. Когда на
народ обрушивается беда, они ищут личного благополучия. Если
появляется возможность в чем-то выгадать, они, глазом не
моргнув, отрекутся от своих родителей, братьев и сестер, от
вчерашних друзей своих, и Бога, и властей, которых еще вчера
они боготворили. Вчерашние друзья становятся для них врагами,
а враги - друзьями. Таких презирают даже господствующие
классы. Презирают их продажность, их гнусные, трусливые
душонки, ненасытную жадность. Тем не менее, угнетатели не
могут обходиться без них. С их помощью они держат в узде
угнетаемые народы, потому поневоле терпят их.

И вызывая в Грозный этих людей, и разговаривая с ними, и
оставшись один, когда они разъехались, генерал-адъютант
Свистунов прекрасно знал, насколько можно верить этим духовным
отцам и аульским богачам. Знал, что только две вещи сохраняют
их верность властям: сила и деньги.

Нет, не Алибека страшились эти люди. Они и в мыслях не
допускали, что этот нищий имам может разбить царские войска
и свергнуть власть в Чечне. Они ведь лучше всех остальных
чеченцев знали силу царя. Имаму нечего было дать этим чалмам,
купцам и другим богачам, чтобы перетянуть их на свою сторону,
кроме своих единственных штанов из грубого домотканого сукна.

А уж верхушки аулов Малой Чечни вовсе не считали Алибека
опасным для себя. Слава богу, они живут между Солжа-Кала и
Буру-Кала1. Их аулы окружены крепостями. Войска падишаха
защитят их от горных разбойников. Поэтому, не долго ломая
голову, они решили рьяно выполнять волю генерала.

1 Б у р у - К а л а - Владикавказ.

В гораздо трудное положение попала аульская верхушка Большой
Чечни. Алибек уже дал им понять, что он в силах спуститься из
Ичкерии и пройти с мечом по их аулам. Кроме Шали и Герменчука,
все предгорные аулы к северу - на его стороне.

Шали стало похожим на пчелиный рой. Было заметно, что это
своеобразная столица Чечни разделилась на две части. Вчера
Боршиг чуть было не отчаялся, пытаясь здесь выполнить волю
генерала. Пока он и его единомышленники мирно спали, люди
Алибека успели заблаговременно поработать здесь. Аульская
верхушка проснулась, когда пламя стало прожигать ей пятки, и
увидела, что подавляющая часть населения зорко смотрит в
Ичкерию и с нетерпением ждет Алибека.

Поэтому богачи предгорных аулов, прихватив с собой семьи и
имущество, бросились к Грозному, как крысы с тонущего корабля.
Братья Ильясовы из Курчалоя давно уже увезли свои магазины за
Аргун. Свои многочисленные отары, стада и табуны угнали за
Терек богатеи Мусты, Зака и Бек-мирза из Майртупа, Дии и Узы
из Герменчука, Панка и Мази из Мескер-юрта и многие другие.

Словом, пожар приблизился. Каждый старается спасти свою шкуру,
свое добро. Как хорошо, что рядом Грозный и там царские
власти!

Прошлой ночью Боршиг, сын Ханбулата, так и не заснул. Он
посетил с десяток кварталов аула и на каждом, собирая в
надежном доме состоятельных людей, долго говорил с ними.

- Люди, вы глубоко ошибаетесь, если думаете, что эти вшивые
нохчмахкинцы1 поднялись только против власти русского
падишаха! - запугивал он. - Они поднялись и против нас. Мы
ведь тоже власть падишаха. Или, говоря точнее, опора этой
власти в Чечне. Вы, служители веры, содержитесь на жаловании
властей. Вам, купцам, власть дала возможности торговать,
наживаться. Всем нам власть дала землю. Она нас обеспечила
такими благами, какие не снились нашим предкам до седьмого
поколения. Я готов поклясться на девяти Коранах, что и
восставшие, и те, кто в этих аулах еще не успел или не решился
восстать, больше ненавидят нас, чем русских. Почему? Потому
что власть облекла нас своим доверием. Потому, что власть
уважает нас. Мятежники уже доказали, что не пощадят нас. У
многих аульных старшин и мулл сожгли дома, у многих забрали
скот, имущество. Им безразлично: чеченец ты или русский,
мусульманин или христианин. Кто за властей - враг им. Кто
против властей - единомышленник. Вы лучше меня знаете, что
здесь, в Шали, многие, точнее, все бедняки ждут не дождутся
этого оборванца Алибека-хаджи, чтобы сразу с его приходом
разграбить, растаскать наше имущество. А вы сидите, опустив
головы, перебирая четки и поглаживая животы!

Шалинские богачи тихо внимали Ханбулатову Боршигу. Попавший
под его острый взгляд робко опускал голову, а духовные отцы
начали перебирать четки разом по две-три бусинки. Некоторые
встречали его взгляд немигающим взором. То ли они верили
Боршигу, то ли восхищались им, но в их глазах сверкали
искорки. Однако многие бесстыдно признавали свою трусость и
бессилие. Боршиг, конечно, прав. Для них не ново то, что он
говорит. Они и сами знают, что горцы восстали не в интересах
богатых. Но кто знает, что будет? Ведь поговаривают, что турки
уже чуть ли не у Типлиса. А им помогают ингласы, перанги и
алмайи2. А вдруг они победят?

1 Н о х ч м а х к и н ц ы - жители Ичкерии.
2 Англичане, французы, немцы.

- Турки? Что они против русских? - даже упоминания турок,
выводили из себя и без того раздраженного Боршига. - Когда они
побеждали русских? Царь одолел их даже тогда, когда они начали
войну против России совместно с ингласами и перангами! Сейчас
против нас только одни широкоштанные турки. Кроме того, в
помощь нашему царю поднялись и все христиане, томящиеся под
турецким игом.

- А в помощь туркам, говорят, поднялись абхазы и сваны, -
брякнул кто-то. - Это от них пришла к нам зараза. Говорят, и
аварцы с андийцами собираются сделать то же. И в России мужики
бунтуют...

- Весь свет с ума сходит...

- Не поймешь, что вытворяют эти цари...

- Сами грызутся, а потом народы травят друг на друга...

- Наше дело притаиться да молчать...

У рослого Боршига насупились брови, на лбу собрались тучи, его
грозный взгляд скользнул по лицам богачей.

- Во-первых, из этих абхазов и сванов, о которых вы тут
болтаете, их же князья уже свернули рога. Дагестанцы не смеют
поднять головы. Поднялись только наши глупые чеченцы. А вы
дрожите здесь, как мокрые куры. Чего же власть ждет? А власти
ничего не стоит в течение дня спалить синим пламенем всю
Чечню, будь она даже в десять раз больше! Но власть смотрит,
что же предпримем мы - верные слуги царя. А если мы не
оправдаем его доверия, растопчат и уничтожат нас вместе с
этими бунтовщиками-нохчмахкинцами. Или вы забыли, что сказал
нам инарла1 в Солжа-Кале? Сказал он, что превратит в пепел
аул, который позволит ступить в него ногой хоть одному злодею?
Сказал, что аул, который не окажет ему помощь и будет
отсиживаться, не только лишится царского и его милости и
покровительства, но подвергнется суровой каре?

1 И н а р л а - генерал.

- Что же нам делать? Ведь они не только мусульмане, как мы,
но еще и чеченцы!

- Нам не до того сейчас, кто чеченец и мусульманин. Главное
- спасти свои семьи и имущество.

- Таких, как мы, мало в ауле. И десятой части не наберется...

Но Боршиг не сдавался. Он находил веские доводы.

- Среди этого большинства есть наши родственники и
однотейповцы1. Каждый пусть уймет своего. Знайте, что с
каждого из нас спросят за родственника и за членов наших
тейпов. Сегодня же ночью, выходя отсюда, расходитесь к своим,
любой ценой настройте их против злодеев. Алибек-хаджи должен
ступить в наш аул только через наши трупы. Иначе, лишимся не
только состояний, но и голов. Таков приказ инарлы. Я все
сказал.

1 Т е й п - род, племя.

Бессонная ночь Боршига не пропала даром. Люди, собравшиеся с
восходом солнца на аульском майдане, были не такими
возбужденными, как вчера. Призывы и речи сторонников
повстанцев терялись в пустоте...


                             3

Направив в аул небольшой отряд во главе с Нурхаджи и Актой,
Алибек с основными силами остановился на расстоянии одной
версты от аула.

Только что он получил сведения о событиях в Шали, происшедших
за прошлую ночь. Но Алибек был уверен в том, что, если старики
отвернутся от него, то уж молодежь аула обязательно примет
его.

Не говоря ни слова стоявшему рядом Овхаду, он возбужденно
смотрел на аул. В течение этого часа должна была решиться
судьба начатого им дела. Если этот раскинувшийся перед ним
самый большой аул Чечни примет его, он может надеяться на
успех. Отсюда происходят известные чеченские купцы, муллы,
хаджи. Из этого аула вышло много офицеров, чиновников, верно
служащих власти. Кроме того, как артерии от сердца, отсюда
расходятся большие дороги, ведущие в Ичкерию, Чеберлой,
Грозный.

Рядом с ним расположен второй по величине, вписавший в историю
Чечни много героических страниц, аул Герменчук. Между жителями
этих двух аулов много родственных связей.

Из Шали выехала группа всадников. Почтенные старики в
белоснежных чалмах, которые ехали впереди, не доезжая к
повстанцам, остановились на лугу. Поле позади всадников
заполнили пешие люди, маленькими группами выходящие из аула.
Когда отряд Нурхаджи подъехал к ним, шалинцы не только не
расступились, но ощетинились, направив на него ружья.

- Что они вздумали? - произнес Алибек, следивший за ними в
подзорную трубу.

- Кажется, хотят оказать сопротивление.

- Чтобы они сгорели в аду! Уже при виде чалм я понял, что это
не к добру. Встретиться с ними равносильно встрече с ослом.
Обязательно случится неприятность1.

1 Встреча с ослом считается плохим знамением.

Примчавшийся в это время Кайсар сообщил, что шалинцы
отказываются впускать их в аул.

- Скажи, чтобы подождали, пока мы подъедем. Косум, веди конный
отряд за мной!

Когда Кайсар и Косум ускакали в разные стороны, Овхад
остановил Алибека.

- Что ты хочешь сделать?

- Захватить аул.

- Но они собираются оказать сопротивление. Нам же придется
пролить кровь.

- Что ж, прольем. Ведь ты же настаивал на этом.

- Нельзя, Алибек, - покачал головой Овхад. - Какими бы они ни
были, это же все-таки наши братья.

Алибек, натянув повод и развернув на задних ногах готового
рвануться коня, повернулся к Овхаду.

- А разве братьев встречают с оружием? - Он показал кнутовищем
вперед. - Настали дни, когда решается: кто братья, а кто
враги. Я и родных братьев не пощажу, если они выступят против
нашего дела. Не то что шалинцев.

- Они же делают это не по своей воле, - не отступал Овхад. -
На той стороне рядом с Шали стоят царские войска. Люди же
боятся расправы. Дай им время на раздумье. Вот одержим мы
одну-две победы, покажем нашу силу. А если и тогда они не
захотят примкнуть к нам, тогда ты волен их наказать.

- Их надо наказать за то, что они, как слепое стадо,
последовали за этими чалмами!

- Не чалм они боятся, а власти, которая за ними стоит. Они
знают, что как только мы отступим, власти не пощадят бедняков.
Давай не будем воевать с аулами.

- Но ведь противник держит эти аулы как щит? Генерал же
твердит им, что сожжет впустивший нас аул. Его подручные, эти
подлые собаки, настроили против нас Ишхой-Аул и Гудермес, а
теперь вот и Шали. Нет, этого бы не случилось, если бы мы
брали аулы и убивали этих свиней, пресмыкающихся перед
властью.

Алибек пришпорил коня, проскакал одну версту.

- Ты прав, Овхад. Несправедливо, не заняв еще ни одной
вражеской крепости, требовать от людей следовать за нами...
Постой, а может, они просто притворяются, чтобы оправдаться
перед властями?

- Дай Бог.

- Будь что будет, попытаемся войти. Если притворяются - они
отступят, если серьезно, - окажут сопротивление. Но как же
быть, если применят оружие?

- Что же делать? - вслух рассуждал Овхад, - отступим. Если мы
прольем кровь шалинцев, тогда от нас отвернутся и остальные
аулы. К тому же и власти распространят ложные слухи, дескать
злодей Алибек-хаджи убивает хаджей, улемов и прочих
благочестивых людей. Если возьмем Шали с боем - остальные аулы
тоже придется брать таким же образом. Тогда погибнем в
междоусобной войне. А власти об этом и мечтают. Нет, Алибек,
нельзя этого допустить.

Миновав свое войско, полукольцом обступившее шалинцев, Алибек
прибавил ходу, пересек промежуток в сто шагов, оставшийся
между двумя сторонами, и осадил коня перед шалинскими
старшинами, стоявшими в переднем ряду. Отделившись от своих
отрядов, стали рядом с ним Нурхаджи, Косум и Тозурка.

Перед молодым имамом восседали на конях старики с седыми и
рыжими, длинными и широкими бородами, чалмами, обмотанными
вокруг каракулевых папах. Алибек не увидел среди них ни одного
изможденного, бедно одетого человека. Все, как на подбор,
сытые, упитанные. В бешметах из атласа, в черкесках из лучшего
русского сукна. У каждого в руках - ружье, подвешенное
дорогими саблями, кинжалами, пистолетами. Купцы и
землевладельцы из Шали, Герменчука, Мескер-юрта, Курчалоя,
Бердыкела.

- Кто из вас старший? Пусть выйдет вперед, - сказал Алибек.
- Слегка похлопав по шее, он успокоил разгорячившегося коня.

Из переднего ряда на два-три шага вперед вышел Боршиг. Гордо
приподняв голову, он презрительно посмотрел на Алибека.

- Я старший.

- Твое имя?

- Боршиг, сын Ханбулата. А ты?

- Алибек, сын Олдама из Симсира.

Хоть и наслышан был Боршиг об Алибеке, но не думал, что этот
нохчмахкинский имам и лицом, и манерой разговаривать окажется
таким благородным. Перед ним был молодой человек в рваной
черкеске, мохнатой, низкой, каракулевой папахе, с круглым
румяным добродушным лицом.

Боршиг грубо рассмеялся, не разжимая сомкнутых губ, скривив
лицо.

- Алибек-хаджи? Так ты тот самый Алибек-хаджи, который поднял
эту смуту в Чечне? - Он остановил на Алибеке взгляд своих
больших и выпуклых жабьих глаз. - Знаешь ли ты, глупый
нохчмахкинец, какой вред ты причиняешь народу? Что тебе от нас
нужно? Зачем ты подошел к нашему аулу?

- Ни от тебя, ни от стоящих за твоей спиной чалмоносцев мне
ничего не нужно, Ханбулатов сын Боршиг, - спокойно ответил
Алибек. - Я прибыл к народу этого аула, чтобы войти в аул,
если они позволят, и чтобы взять их с собой, если они одобряют
начатое мной дело.

Боршиг тяжело опустил правую руку на тисненную серебром
рукоять сабли, подвешенной через плечо.

- Аул уполномочил меня передать тебе их волю, - громко, чтобы
все слышали, сказал Боршиг. - Шалинцы не согласны принять
тебя. Возвращайся в свои горы вместе со своей сворой
оборванцев!

Ища поддержки, Алибек прошелся взглядом по лицам стариков. Но
ни у кого в глазах он не увидел искорку сочувствия. Они
выражали открытое презрение и ненависть.

- Хорошо, Ханбулатов сын Боршиг. Я спрошу народ, что он
думает. Повернув коня, Алибек подъехал к многочисленной толпе
низов, стоящей в стороне.

- Шалинцы! - обратился он к ним, подняв руку с плетью, -
только что в коротком разговоре со мной ваш аульчанин
Ханбулатов сын Боршиг сказал мне, что вы избрали его векилем
от аула, и от вашего имени запретил нам въезд в Шали. Если вы
избрали Ханбулатова Боршига векилем и его уста выразили вашу
волю, тогда мы не имеем права вступить в ваш аул. Мне
думается, что Ханбулатов Боршиг избран не вами, а стоящими за
ним его единомышленниками. Я сомневаюсь в том, что сказанное
им исходит от вас.

Раздавшиеся в разнобой голоса прервали речь Алибека.

- Его избрал народ!

- Он объявил нашу волю!

- Убирайся домой со своей шайкой!

- Ты погубить нас хочешь!

Бросая взгляд туда, откуда раздавались крики и давая
высказываться всем желающим, Алибек терпеливо молчал. По всему
было видно, что кричат подкупленные Боршигом люди.

- Хорошо, шалинцы, - сказал Алибек. - Раз Боршиг передал мне
ваши слова, мы не будем рваться в ваш аул. Только знайте, что
Ханбулатову Боршигу и находящимся рядом с ним хаджи и муллам
совершенно безразлична ваша судьба. Они будут смотреть на вас
равнодушно, если вы будете умирать с голоду, даже гореть синим
пламенем. Посмотрите на них и на себя! На их и свой цвет лица
и одежду. У них магазины, обширные земли, богатство, а у вас
что? Вы влачите бремя жизни в голоде и нищете, а они бесятся
с жиру и достатка. Вместе с властями они угнетают вас, довели
до отчаянья. Вас разорили непосильные, с каждым днем растущие
налоги. Сколько среди вас без горсти кукурузной муки на чорпу1
для детей. Сколько среди вас таких, которые ежегодно
отправляются работать по найму в казачьи станицы и имения
кумыцких князей, чтобы заработать кусок хлеба для своих семей?
А те, которые не могут поехать на заработки за пределы аула,
нанимаются на работу к этим аульским богачам, вашим кровным
родственникам! Принес ли кто-ниоудь из них кусочек хлеба или
рубашонку вашим голодным и полуголодным детям?

1 Ч о р п а - жидкая каша, суп.

Кори видел, как у многих в толпе опустились головы. То там,
то здесь стали раздаваться голоса молодых людей:

- Правду говорит имам!

- Сытый - не брат голодному!

- Их власти содержат и лелеют!

- Закрой рот, кута!1 Погоди, вернешься домой!

1 К у т а (къут1а) - незаконнорожденный.

- Люди! Не верьте словам этого оборванца!

- Это ты оборванец и холуй Боршига!

Алибек тронул повод коня и проехал перед толпой.

- Не думайте, что мы подняли оружие, взбесившись от сытости!
Те, кто с оружием в руках спустился со мной с гор, - это такие
же, как и вы, бедные, обездоленные люди. Мы восстали, чтобы
добыть землю и свободу народу, против несправедливостей
царских властей и их местных приспешников. Вся наша надежда
на вас, шалинцы и герменчукцы! Зачем вы колеблетесь? Неужели
среди вас нет потомков славных чеченских борцов за свободу -
выходцев из этих аулов, потомков Абдул-Кадыра, Ховки,
Оздамира, Саади, Домбая, Талгика? Или эти славные, благородные
люди ушли из жизни, не оставив достойного потомства? Не дайте
обмануть себя продавшимся царю муллам, хаджи, офицерам и
торгашам!

Среди старшин, стоящих поодаль, поднялся шум. Боршиг, огрев
коня плетью, вылетел вперед и обратился к народу.

- Люди, зачем вы слушаете этого вшивого оборванца? - закричал
он, брызгая слюной. - Или вы не знаете, что он в прошлом году,
возвращаясь из Мекки, в Истамуле продался туркам? Это турецкое
золото развязало ему язык! Прислали его, чтобы поднять нас им
в поддержку. А вы, дураки, готовы поверить!

- Гоните его!

- Будьте верны властям!

- Хоть это и христианская власть, все равно она от Бога!

- Кто против нее, тот против Бога!

- Ступай к своим туркам, гнилой нохчмахкинец!

Когда разъяренная аульская верхушка и подкупленные им люди
подступили к Алибеку, к нему плотнее придвинулись его
сподвижники: Косум, Нурхаджи, Кайсар, Кори, Булат, Эльса,
Овхад. Но Алибек сохранял спокойствие. Гордо подняв голову и
едва заметно улыбаясь, он слушал дикие крики.

- Ну хорошо, люди. - Тронув коня с места, он выехал немного
вперед. - Ваши тамады1 утверждают, что я продался туркам.
Наверное, есть среди вас и такие, кто верит этой клевете. Я
и находящиеся рядом со мной мои два брата поклянемся на
Коране, что мои действия не связаны с турками ни словом, ни
делом, что я никогда не имел дело с турками. А вы, Боршиг,
шалинские тамады, вы можете поклясться, что действуете не в
согласии с царской властью, что вы не продались ей? Что же вы
молчите?

- Да они не то что клясться, но готовы и Коран съесть за
серебряный рубль! - расхохотался стоящий впереди сухощавый,
длинный, как жердь, мужчина.

- Что там рубль! Они пойдут на грязное дело даже за улыбку
самого захудалого офицера! - поддержал его другой.

- Братья! Зачем мы слушаем тут этих совдегаров2 и мулл!
Пойдем за имамом! Сможем - завоюем свободу, а нет - погибнем.
Лучше смерть, чем влачить такую беспросветную жизнь в нищете
и терпеть несправедливость!

1 Т а м а д а - вождь, лидер.
2 С о в д е г а р - торговец, купец.

Вперед выступил седобородый, сухопарый, благообразный старик,
он помахал поднятой рукой, успокоил народ.

- Алибек-хаджи! - обратился он к имаму. - Большинство
собравшихся здесь не только не одобряет, но осуждает поведение
Боршига. Он говорил о том, что думают богатые шалинцы, а не
то, что думают бедняки, народ. С какими бы намерениями вы не
пришли к нам, вы наши гости. Боршиг забыл это. Он говорил с
вами оскорбительными, грубыми словами. Вы простите нас. Мы
прекрасно знаем, что вы правы, что вы взялись за оружие не
из-за сытости и праздной жизни. Да, мы все безземельны,
бесправны, голодны, угнетены. Каждый из шалинцев тоже хочет
свободу, землю, насущный хлеб своим детям. Мы не трусы, не
изменники, не предатели. Мы тоже мужчины, и не менее вас
храбры, смелы и мужественны. Мы не менее, чем вы, любим нашу
несчастную родину. Мы не продались богачам и властям. Только
мы хорошо знаем, что наш маленький народ бессилен против
могущественного русского царя и его многочисленного, хорошо
вооруженного войска. Мы, старики, хорошо знаем, что такое
война. Мы все в течение двадцати лет беззаветно сражались
против царских войск. Мы видели горящие аулы, разорванные
снарядами, заколотые штыками, обгоревшие в огне тела убитых
людей, женщин, детей и стариков; бездомных, голодных,
полуголодных людей. Наша слепая любовь к свободе и родине
погубила половину нашего народа. Оставшиеся в живых влачат
жалкую, нищенскую жизнь. Нам-то, старикам, нечего терять. Мы
и так скоро предстанем перед Аллахом. Но наша молодежь,
женщины и дети должны выжить, жить, вручив свою судьбу Аллаху.
Занятие вами нашего аула не приведет вас к победе над русским
царем. Придут русские войска, уничтожат всех: женщин, детей
и стариков, а вы убежите в горы или в другой аул. Мы не хотим,
чтобы напрасно уничтожили наш аул, поубивали наших людей,
детей, женщин и стариков. Поэтому не хотим вас впускать. Ведь
ты сам - известный улем, хаджи, правоверный мусульманин. Аллах
и пророк Мухаммад не велели правоверным воевать с неверными,
если они превосходят в силе, если война с ними заранее
обречена на поражение. Ведь сказано в Коране: "И не расходуйте
себя на пути Аллаха, не бросайтесь со своими руками к гибели
и благоденствуйте - поистине, Аллах любит добродеющих"1. Наша
вооруженная борьба с русским царем за свободу приведет к
уничтожению всего нашего народа. Мертвому народу не нужны ни
свобода, ни земля. Откажитесь от своей безумной затеи, пока
не поздно, расходитесь по своим аулам, домам. Не берите на
свои души ответственность, кровь невинных людей, женщин, детей
и стариков. Ведь вам придется отвечать за них перед Аллахом
и народом. Если вы не хотите слушать моего разумного совета
и все же решили воевать с русскими войсками, сражайтесь вдали
от аулов, на полях, лесах, горных ущельях. Но оставьте в покое
мирных жителей, детей, женщин и стариков. Вот, что хочет
сказать вам народ Шали. И наконец, те шалинцы, которые кричат
здесь в поддержку вас и войны, хотят воевать, пусть уходят с
вами. Мы не против. Однако мы предупреждаем их, если из-за них
пострадает наш аул, лучше им умереть на войне, чем живыми
возвращаться в Шали. Мы их изгоним из аула проклятием.

1 Коран, сура 2, аят 191/195.

Большинство народа явно откололось от аульской верхушки.
Алибек и его сподвижники решили воспользоваться моментом и
взять аул. Они быстро развернули коней и вернулись к своим
отрядам.

Когда Алибек поднял обнаженную саблю и резко опустил ее,
стоящие за ним триста всадников двинулись к аулу. Шалинские
старшины дали ружейный залп поверх повстанцев, проезжающих
перед ними в ста шагах. Но Алибек, надеясь, что они это делают
для самооправдания перед властями, продолжал двигаться вперед.
Но второй залп аульская верхушка и их пособники направили в
гущу повстанцев.

- У нас несколько человек пали! - воскликнул ехавший за
Алибеком Косум.

Алибек, натянув повод, поднял коня на дыбы.

- Назад, - приказал он. - Янарка, опусти знамя!

Увидев, что повстанцы поворачивают назад, осмелевший Боршиг
поднял саблю и приподнялся на стременах.

- Щалинцы! Кто за царя - за мной!

Боршиг прожил до шестидесяти лет, ни разу не понюхав
порохового дыма. Когда его сверстники с оружием в руках
закалялись в битвах, он орудовал аршином, а оружием снаряжался
лишь тогда, когда шел в гости или встречал гостей в своем
доме. А сегодня он сам удивился своей неожиданной храбрости.
Если бы отец, Ханбулат, в молодые годы не удерживал его при
себе в магазине, наверное, сейчас он был бы полковником. Но
уже поздно. Прожив до старости, он всего лишь аульный
старшина...

- Хейт! Не выпускайте их! Огонь!

"А если бы в Эрсеное не стоял с войском полковник Нурид, вел
бы я себя столь смело? - думал Боршиг. - Конечно, ведь другого
выхода не было. Иначе инарла лишил бы меня хакимства и
состояния. Даже мог бы и головы лишить. Но почему не
появляется этот полконак? Он же обещал прийти на помощь при
первом же нашем выстреле. Он предал нас! Ничего, мы и без него
прогнали их. И слава победы вроде достается мне одному..."

- Бейте их!

Боршиг вложил саблю в ножны и неумело снял с плеча ружье. Не
целясь долго, он выстрелил в спину Алибека, скачущему впереди
на белом коне. Но имам скакал, как ни в чем не бывало. Боршиг
в ярости схватился за пистолет, но Алибек, внезапно
повернувшись, выстрелил из ружья, и Боршиг перевернулся вместе
с конем. Он, правда, чувствовал, что пуля угодила не в него,
но будучи слабым наездником, не успел при падении выдернуть
ногу из стремени, так что лошадь всей тяжестью упала на него,
и у него в пояснице что-то хрустнуло...


                             4

Получив известие, что Алибек с главными своими силами двинулся
на Шали, Свистунов потерял покой. Если повстанцы возьмут Шали
или, иначе говоря, если эта чеченская столица перейдет на их
сторону, дело осложнится. Тогда в их руках окажутся обе
дороги, связывающие Ичкерию с Чеберлоем. Тогда считай
потерянными Ведено, Эрсеной и Чахкар. Александр Павлович знал,
что многие аулы Большой Чечни, затаив дыхание, следят за тем,
как себя поведут шалинцы. В случае успеха повстанцев в Шали,
они, несомненно, перейдут на сторону Алибека.

В эти дни Александр Павлович был постоянно одет по-походному.
Из Тифлиса непрерывно поступали запросы и приказы с повелением
побыстрее покончить с восстанием. Великий князь Михаил
Николаевич откровенно заявлял, что, если пожар восстания не
будет потушен в кратчайшее время до последней искорки, то
начальнику области придется держать ответ перед его
императорским величеством.

Александр Павлович глубже всех видел опасность создавшегося
положения, бегал без сна и отдыха, забыв даже свою семью во
Владикавказе. Он держал в своих руках все нити боевых
операций. Лично знакомился не только с каждым донесением
начальников округов и отделов, но и своей рукой писал ответы
на них и приказы. Каждый раз он писал так, чтобы его слышали
находящиеся в кабинете офицеры и адъютанты. И они записывали
каждое его слово. Такая постановка дела позволяла в короткий
срок разослать во все уголки подготовленный в нескольких
экземплярах приказ.

Когда пришло сообщение, что повстанцы собираются в Шали, он
незамедлительно отправил в Мескер-юрт два батальона Таманского
полка в составе тысяча шестисот штыков. Теперь промежуток
между Мескер-юртом и Эрсеноем в двенадцать верст
контролировали две с половиной тысячи штыков. Кроме того, в
Эрсеное при Нуриде было триста казачьих сабель, пятьсот
пехотинцев и четыре орудия. Словом, мятежники могли
продвинуться дальше к западу от Шали только сквозь отряды из
трех тысяч штыков.

В эти дни правой рукой командующего был начальник Грозненского
округа князь Эристов. Имея густую сеть агентуры в чеченских
аулах, он ежечасно поставлял Александру Павловичу достоверные
сведения о каждом шаге мятежников.

Вчера Свистунов отправил своего адъютанта поручика
Чураковского в Эрсеной к полковнику Нуриду, чтобы обсудить
планы мятежников, принять контрмеры и передать ему приказ не
допускать мятежников к Шали. Встревоженный тем, что с утра не
получал вестей оттуда, Александр Павлович вызвал к себе
командира 20-й пехотной дивизии генерал-майора Виберга.

Сухощавый, прямой, как жердь, всегда чисто выбритый, Виберг
вошел и только собрался говорить, как появился сотник Габаев
и вручил Свистунову пакет, доставленный нарочным Нурида.

- Ну что он пишет-то? - недовольно вскрыл пакет Александр
Павлович и, пройдя по нему взглядом, сердито бросил его перед
Вибергом.

- Читайте, господин генерал.

Виберг придвинул к себе донесение, пробежал по нему глазами,
насупив рыжие брови.


"Мятежники, встречая сочувствие во всех обществах Большой
Чечни, сегодня беспрепятственно пройти к аулу Шали, который
также присоединился к ним. Мне с отрядом в Большой Чечне
делать больше нечего. Спешите прикрыть Малую Чечню.

                                           Полковник Нурид.
                               23 апреля 1877 г. 8 ч. утра.
                                                 Герменчук"


- Что скажете, Александр Карлович? - Свистунов встал, сердито
прошелся по кабинету, остановился около Виберга.

- Вот уже вторично Нурид доказал, что он трус.

- Или трус, или изменник - одно из двух. Вместо того, чтобы
сжечь Шали, растоптать хлеба жителей и арестовать человек
сто-двести за то, что впустили к себе мятежников, он
отсиживается в укрытии! Хотя я пополнил его отряд одним
батальоном таманцев! Подумайте, Александр Карлович, какую я
допустил глупость! Я же приписал ему победу у Майртупа,
которой не было, и представил его к генеральскому званию!

Виберг встал, опершись рукой о спинку кресла, слушал
разбушевавшегося командующего.

- Я никак не могу понять его поведение, ваше
превосходительство, - заговорил он, едва заметно шевеля
тонкими губами. - Если бы Нурид только пожелал, у него же были
достаточные силы для того, чтобы рассеять мятежников. Вам
виднее больше всех.

Свистунов опустился в кресло и, сердито отшвырнув пресс,
придвинул к себе одну из папок. Виберг стоял молча, нахмурив
брови и уставившись на него своими немигающими глазами. Он
радовался, что представленный к генеральскому званию Нурид
разоблачил себя перед командующим.

Свистунов взял со стола медный колокольчик и яростно потряс
им, вызывая дежурного офицера.

- Позовите полковника Эристова!

Когда вошел князь, Свистунов придвинул к себе чистый лист
бумаги и взял карандаш в руки.

- Господа, если судить по последним сообщениям, дела наши
пошатнулись. Мятежники заняли Шали. Отряд, который находится
в Эрсеное, палец о палец не ударил, чтобы остановить шайку
мятежников, не говоря уже о ее разгроме. Малая Чечня в
опасности. Если мятежники перейдут Аргун, там тоже несомненно
начнется бунт. Необходимо сегодня же в срочном порядке
перебросить стоящий здесь в боевой готовности батальон
Таманского полка в Ханкальское ущелье. А вы, Александр
Карлович, поставьте под ружье все резервы своей дивизии,
присоедините к ним несколько рот Тенгинского полка и с
четырьмя орудиями, которые поступили сегодня из Владикавказа,
следуйте в Бердыкел...

Экстренное совещание командующего прервал вошедший весь в пыли
поручик Чураковский.

- Поручик Чураковский? - Свистунов устремил на него
вопросительный взгляд, поднимаясь с кресла. - Надеюсь, вы с
хорошими вестями?

- Ваше превосходительство, вести неплохие, - отдав честь,
улыбаясь, замер поручик.

- Что вы принесли? - успокоился Свистунов, видя в глазах
поручика радость. - Садитесь и расскажите.

- Ваше превосходительство, шалинцы не приняли мятежников. Не
только не приняли, да еще и прогнали!

- А донесение полковника Нурида? - удивился Свистунов.

- Он немного поспешил.

Чураковский рассказал о событиях у Шали.

- Преследуемые шалинцами во главе с Боршигом, мятежники под
Автурами наткнулись на сотню Кизляро-Гребенского полка.
Несомненно, сотня была бы обречена на гибель, если бы не
подмога, вовремя высланная полковником Нуридом. А когда по
мятежникам стали бить десять орудий, автуринцы, гелдигенцы и
курчалоевцы, поняв, какой оборот принимает дело, бросились на
мятежников. Короче говоря, под натиском наших мятежники спешно
отступили в ущелье Хулхулау.

- Хорошо, поручик, хорошо! - впервые сегодня улыбнулся
Александр Павлович. - Спасибо за хорошие вести. Тогда
объясните мне одно. Чего же ждал Нурид, пока шалинцы сами не
прогнали мятежников?

Чураковский опустил глаза.

- Не могу знать, ваше превосходительство. Мой долг - доложить
все, как было... Он даже не тронулся со своей позиции до тех
пор, пока над казачьей сотней не нависла угроза уничтожения.

Свистунов бросил карандаш на стол.

- Николай Богданович, у меня к вам просьба - расследуйте это
дело и в ближайшее время доложите мне о результатах. Потом он
повернулся к поручику: - А этот Боршиг тяжело ранен?

- Старику долго придется отлеживаться. Он сделал для нас
большое дело. Он рассказал, что гнался за мятежниками, хотя
бы одному-двум снести головы, чтобы засвидетельствовать вашему
превосходительству свою преданность.

Свистунов взглянул на князя Эристова и рассмеялся.

- Николай Богданович, это первый плод вашего труда!

- Старшина Боршиг очень предан нам, ваше превосходительство.

- Таких бы побольше, - глубоко вздохнул Виберг.

- Я не побоюсь поручиться, Александр Карлович, что все
старшины, которых я подобрал, верны нашему делу, - заверил его
Эристов. - У них нет иного пути.

- Посмотрим в дальнейшем. Дай Бог, чтобы так и было. Будем
надеяться на лучшее, господа, - поднялся Александр Павлович,
потирая руки. - В самом деле, Николай Богданович, у них
действительно нет иного пути. По-моему, среди них нет такого,
кто бы не хотел спасти свою шкуру. Возьмите в одну руку
веревку, а в другую рубль и спросите, что они предпочитают,
- они уставятся глазами на рубль и завиляют хвостами. Да,
между прочим, Николай Богданович. Подготовьте приказ о
присвоении этому Боршигу чина прапорщика милиции и назначении
пенсии в четыреста рублей в год. Есть у нас вакансия на
офицера милиции?

- В моем округе есть, - ответил Эристов.

- Тогда отдайте эту вакансию Боршигу. Кроме пенсии, установите
ему годовой оклад в шестьсот рублей. Не забудьте поощрить
помогавших ему хаджи и мулл, чтобы почетные туземцы всех аулов
знали, что мы будем беспощадны к тем, кто заодно с мятежниками
или остаются в бездействии, и протянем щедрую руку тем, кто
нам помогает. А теперь, господа, в связи с новыми сообщениями,
мои предыдущие распоряжения сами собой аннулируются. Вы
свободны.

Еще не затихли шаги вышедших, один за другим в кабинет вошли
радостные Чермоев, Беллик и Чуликов.

- Мы от всей души поздравляем вас, ваше превосходительство,
- поочередно пожали они руку Свистунову. - Какая радость, что
мятежники в Шали потерпели поражение!

- Разве могло иметь иной результат дело, организованное вашим
превосходительством!

- Спасибо вам, ваше превосходительство!

- Теперь я понял, что мое опасение с самого начала было
напрасным, - извинился Беллик. - Какое большое счастье в
критический момент иметь талантливого, волевого полководца!
Ваше превосходительство, оказывается, хорошо знали, что
делать. Оказывается, я зря трудился, укрепляя оборону города.

- Да что вы говорите, Петр Гаврилович! - искренно радовался
Свистунов. - Победа над мятежниками - это плод наших
совместных действий. Без вашей помощи, без ваших стараний один
я ничего не смог бы сделать. Вы тоже трудились день и ночь,
несмотря на свой преклонный возраст. Я уверен, что вы и в
дальнейшем не оставите меня без вашей помощи. Спасибо вам,
господа!

- Мы готовы отдать жизнь за его императорское величество! -
подобострастно воскликнул Чермоев.

- Несомненно, - присоединился к нему Чуликов.

- Спасибо, господа. - Свистунов открыл дверцу маленького
буфета в углу, украшенного узорами и разноцветными стеклами,
достал оттуда коньяк и четыре рюмки. - Господа, я считаю
сегодняшний день началом нашей победы. Выпьем за этот день!
Берите, господа. За здравие его императорского величества, за
нашу победу!

- Долголетие государю императору!

- Аминь!

- Аминь!


                      ГЛАВА XIII

                   НАЧАЛАСЬ ОХОТА

                             Что там блещет в утреннем тумане
                             На заре средь гор?
                             "Видите ли вы знамена вражьи?"
                             "Видим, видим вдалеке знамена,
                             Да хранит господь малюток наших!"

                                      Ф. Шиллер. Детоубийцы

                             1

После неудач у Шали Алибек со своими малочисленными силами
отступил в Ичкерию. Отрезав ему все пути для выхода оттуда,
Александр Павлович решил затравить его там и взять со своими
соратниками.

Когда он стянул в Чечню все войска Терской области, поставил
под ружье солдат запаса и казаков, организовал отряды местной
милиции, под его началом оказалась внушительная сила в 27614
штыков, 3361 саблю и 104 орудия.

Командующий разбил их на десять отрядов, разместив
штаб-квартиры в Грозной, Устаргардое, Умхан-юрте,
Воздвиженской, Эрсеное, Майртупе, Шатое, Дарго, Ведено и
Хасавюрте.

Кроме того, по просьбе Свистунова, начальник Дагестанской
области генерал-адъютант князь Меликов поставил между Ичкерией
и Чеберлоем крупный отряд во главе с полковником князем
Накашидзе. В него входили батальоны Апшеронского и Самурского
полков, шесть орудий 21-й артбригады и четырехтысячная
милицейская дружина дагестанцев.

Вдобавок к этому в помощь 70-му Кабардинскому пехотному полку,
по просьбе Свистунова, князь Меликов поставил на Сулак два
батальона, горный артдивизион и пятьсот кавалеристов 1-го
Дагестанского иррегулярного полка.

Свистунов обсудил и согласовал с князем Меликовым свой план.
Все подготовив и взвесив, Александр Павлович направился в
Ведено. Ему предстояло по пути произвести смотр отряда в
Воздвиженской и встретиться в Дачу-Барзое с прибывшим туда
князем Накашидзе.

После холодной встречи в Воздвиженской с полковником Нуридом,
он в сопровождении конвоя спустился в долину Аргуна. Здесь,
в Дачу-Барзое, расположенном на высоком холме, где при выходе
на равнину сливались Шарой-Аргун и Чанти-Аргун, его ждал князь
Накашидзе с андийской милицией.

Полковник встретил его по-кавказски шумной радостью. Никто бы
не поверил, что этот высокий, широкоплечий, статный, с красиво
закрученными усами пятидесятилетний грузин может быть жестоким
человеком, если бы не нос на его симпатичном лице,
напоминающий хищный орлиный клюв и приводящий людей в
омерзение.

Вместе с князем Накашидзе сюда прибыли пристав третьего
участка Аргунского округа подпоручик Бача Саралиев и майор
милиции Давлет-Мирза Мустафинов. Приехали сюда также и другие
чеченские офицеры и старшины здешних аулов. Майор Мустафинов
походил на наседку, потерявшую насиженное яйцо: то к
командующему подбежит, то подобострастно заулыбается князю.

Старшина Дачу-Барзоя пригласил высоких гостей в свой дом. Но
Свистунов небрежно отклонил приглашение: не время засиживаться
в гостях. Свистунов отвел князя Накашидзе в сторону.

Полковник рассказал вкратце о боевой готовности Дагестанского
Горного отряда.

- Более четырех тысяч человек дагестанской милиции я поставил
у наиболее неблагонадежных аулов, - с гордостью говорил
Накашидзе. - Они готовы в любой момент ворваться в аулы и
сравнять их с землей. Мне думается, что мой приход лишил
ичкерийцев последних надежд.

- Ну, а как настроены ваши туземцы?

- Превосходно! Ваше обещание дать им чеченские земли, если
хорошо будут драться, подняло их боевой дух. Они передают мне
прокламации, которые Алибек тайно распространяет среди них.

- Можете разрешить им грабить аулы, которые выступали против
нас. За каждого убитого мятежника объявить денежную награду.
Упорно разжигайте вражду между этими двумя народами. Вы меня
понимаете, полковник?

Князь Накашидзе несколько раз кивнул.

- Как не понимать, ваше превосходительство. Ведь в Дагестане
тоже вот-вот может вспыхнуть пожар. Вернее сказать, уже
вспыхнул. В первый же день к Алибеку присоединились салатавцы
из нашей области. Позавчера поднялись гумбетовцы, живущие у
границ с Чеберлоем. Вчера я разорил Сиух и развеял
полутысячный гумбетовский отряд. Восемьдесят человек убито,
полторы сотни взято в плен. Помоему, они больше не поднимут
головы.

- А положение в других округах?

- Пока что спокойное.

Полковник взмахнул плетью и срезал головку мака,
красовавшегося на обочине.

- Я повторяю, ваша честь, - Александр Павлович взял князя под
руку. - Нельзя допустить, чтобы дагестанцы и чеченцы заключили
союз. Больше того, их следует травить друг на друга. И в
осуществление этой задачи ничем не брезговать. Поэтому
постарайтесь, чтобы ваши туземцы здесь проявляли особую
жестокость. С той же целью мы привели сюда отряды осетин и
ингушей, а также кумыкские сотни с отрядом Батьянова.

Аргун, стиснутая внизу узким ущельем, и, извиваясь,
пробивающаяся на равнину, на минуту унесла думы Накашидзе в
родные берега Куры. Уже несколько месяцев, как он не был дома.
Если турки доберутся туда, что же будет с его имением,
родственниками...

- В настоящее время полковник Батьянов со своим отрядом стоит
под Зандаком, - рассказывал командующий. - Я с Веденским
отрядом завтра буду в Центорое. Генерала Чермоева,
принадлежащего к тейпу бильтоевцев, я послал в их же аулы. Он
там организует отряд из людей своего тейпа. Батьянову поручено
натравить зандаковцев на Алибека. Капитан Пруссаков находится
в Беное, князь Авалов - в Дарго. Оба со старшинами сколачивают
отряды. Все отряды одновременно двинутся на Симсир. А вы
держите под угрозой чеберлоевские и бассоевские аулы.

- А если они поднимутся?

- Истребляйте безжалостно. Но сегодня же возьмите по
десять-пятнадцать заложников от каждого аула.

Обсудив с Накашидзе задачи отряда Нагорного Дагестана,
Свистунов возвратился в Воздвиженскую, взял с собой оттуда
батальон Навагинского полка, выслал на два-три километра
вперед разведку и двинулся в Ичкерию. Позади него ехали,
разговаривая вполголоса, князь Эристов, майор Верховский,
капитан Чураковский и переводчик Уллуби Чуликов. По мрачному
лицу и складкам на лбу командующего они поняли, что он о
чем-то глубоко задумался.

И правда, Александр Павлович не был настроен разговаривать со
спутниками. В Чишках, когда он взглянул вверх по Аргунскому
ущелью, эти суровые горы и ревущий поток реки напомнили ему
прошлое этого дикого края. Двадцать лет сражались здесь лучшие
войска, лучшие полководцы империи и не могли ступить ногой в
это ущелье. Кто знает, сколько лет еще пришлось бы проливать
здесь кровь, если бы жестокость Шамиля не произвела революцию
в умах чеченцев. Хитрый граф Евдокимов сумел использовать
недовольство чеченцев Шамилем. Горцы, которым до мозга костей
осточертел деспотизм имама, изможденные и разоренные войной,
в 1858 году без особого сопротивления впустили графа
Евдокимова в горы.

Кто знает, что ждет его, Свистунова, впереди. Ведь Ичкерия
намного опасней. В ее лесах были разбиты многотысячные,
прекрасно вооруженные отряды генералов Граббе и Воронцова. А
сколько полегло солдат и в последний год войны! Теперь
Свистунов должен идти по их следам. У Барятинского, когда он
усмирял Ичкерию, было триста тысяч солдат, а у Свистунова сил
в десять раз меньше. К тому же одна пятая из них - туземцы.
Кто знает, как они поведут себя в критический момент?

Шалинская знать встретила его с почестями, торжественно
проводила до самого Сержень-юрта. На кривых, узких улицах Шали
его встречали нарядные всадники и женщины с явствами для
солдат. И всадники, лихо джигитовавшие на конях, и женщины,
со смехом и шутками раздававшие солдатам чепильгаш и сыр,
показывали свою преданность царю и начальнику области.
Александр Павлович был уверен, что спектакль этот организован
аульскими верхами, а роли в нем разыгрывают их дети и
родственники. Среди них не было видно ни одного бедняка. Кроме
того, командующему стало известно, что после того, как шалинцы
изгнали Алибека, много молодежи ночью тайком ушло к имаму.

Серженьюртовцы не стали демонстрировать свою верноподданность.
Взяв с собой два-три человека из родственников и состоятельных
людей, старшина аула выехал навстречу Свистунову и, собираясь
приветствовать его за руку, направил к нему коня, но, увидев
суровое лицо и жесткий взгляд гостя, остановился и кивнул ему
издали. Никому, кроме собак, не было дела до отряда,
продвигавшегося по узкой, кривой улице, которую обступили по
обе стороны плетеные изгороди и крытые землей или кукурузными
стеблями сакли. А слинявшие здоровенные овчарки с облезлыми
клочьями шерсти, клацая клыками и брызгая слюной, неистово
лаяли из-за плетней на непрошеных гостей.

Миновав Сержень-юрт и очутившись в ущелье Хулхулау, солдаты
почувствовали, что сердца их забились тревожно. Заросшие
густыми лесами, только что покрывшиеся листвой, горы нависали
с двух сторон. До последних двух дней здесь безраздельно
хозяйничал один из самых активных сподвижников Алибека -
Губха, отрезав тем самым Ведено от остального мира. Говорят,
этот разбойник, когда Алибек отступил в Ичкерию, ушел отсюда
со своим отрядом и стал лагерем в родном Гуное, но кто знает,
где он сейчас притаился? Для него ничего не стоит со своей
шайкой оборванцев волчьей походкой лесными тропами пересечь
гору и опять очутиться здесь.

Дорога в Ведено шла большей частью по ущелью, и назвать ее
дорогой было трудно. Если сегодня расчистить ее, убирая валуны
в сторону, то уже завтра же разлившаяся от дождей Хулхулау
вновь загромождала пойму валунами, булыжниками и валежником.
О том, чтобы сохранить боевой порядок в отряде на такой
дороге, не могло быть и речи. Прорытое речкой между высокими
берегами ущелье через каждые двадцать шагов делало крутые
повороты и, все больше и больше сужаясь, извивающейся змеей
уходило вверх. Оно грохотало от звона ритмично ударяющихся о
камни подкованных копыт трехсот лошадей. В этом шуме
невозможно было расслышать даже самый сильный звук из леса,
с гор. Всадники заранее держали ружья на взводе. Особенно
страшно становилось им, когда в узких местах отряд их слишком
растягивался. На самом деле, если где-то притаилось каких-то
сто мятежников, им ничего не стоит уничтожить этот отряд до
последнего человека.

Как только впереди на ровном плато, между двумя речками,
показалось Ведено, лица солдат посветлели, будто с сердца
каждого упала большая тяжесть. Некоторые перекрестились.


                             2

Когда разведка донесла ему, что Свистунов направляется в
Ичкерию, Алибек поспешил к Берсе. Теперь представлялся удачный
момент для вручения ему требований повстанцев.

В сопровождении Овхада и Булата ночью Алибек прибыл в
Алерой-аул. Всегда бдительный хозяин дома вышел навстречу
гостям, затем пошел будить Берсу.

- Что привело вас в такой поздний час? - с тревогой спросил
Берса, обняв Алибека.

- Говорят, что инарла Вистун приехал в Ведено. Ты подготовил
то письмо, о котором я просил? Надо вручить его инарле. Может,
власти образумятся и пойдут на уступки, хотя бы по некоторым
нашим требованиям. Тогда перестали бы напрасно проливать
кровь.

Берса покрутил головой.

- Сомнительно. Но не будем терять надежды. Может, в чем-то
уступят. На всякий случай сделаем попытку, чтобы очистить свою
совесть.

Берса подошел к книгам, расставленным в нишах стены, взял
листы, передал Овхаду.

- Прочти, Овхад. Ночью я плохо вижу.

Овхад подошел к керосиновой лампе, начал читать, переводя с
русского на чеченский язык:


"Его Высокопревосходительству, начальнику Терской области и
командующему войсками, генерал-адъютанту Свистунову.

Долголетняя истребительная война, которая унесла тысячи жизней
горцев и русских, завершилась мирным договором между царским
правительством и чеченским народом через генерала
Барятинского. Правительство хорошо знает обязательства обеих
сторон, принятых по этому договору. Чеченский народ остался
верным своим обязательствам, но правительство грубо попирает
их со своей стороны. В послевоенные шестнадцать лет над нашим
народом довлеет невыносимый гнет и несправедливость. Мы
восстали против этого гнета, несправедливости и беспросветной
нищеты.

Уже десять дней, как в горах Чечни проливается кровь. Льется
кровь граждан России - горцев и русских. Сегодня полыхает
пламя в Ичкерии, Аухе, Салаватии и Чеберлое. Завтра оно
перекинется на Чеченскую равнину, потом в Дагестан. Будет ли
прекращено кровопролитие, погаснет ли пожар - это зависит от
того, будет ли правительство выполнять наши требования.

Вожди Ичкерии, Ауха, Салаватии и Чеберлоя предъявляют властям
следующие требования. Главные из них:

1. Мы полностью одобряем гражданские, судебные и прочие законы
Российской империи, которые действуют во внутренних губерниях.
Обязуемся выполнять их безупречно.

2. Мы не питаем никакой неприязни и вражды ни к русскому, ни
к другим народам. Если между нами и казачьим населением
существуют недовольства или вражда, то они возникли и
существуют отнюдь не по вине чеченцев и казаков, это результат
несправедливости и происков местных властей. Казаки и чеченцы
живут на одной земле и в соседстве, те и другие являются
гражданами одного Российского государства, поэтому мы требуем
уравнять нас в экономических условиях, политических и
гражданских правах.

3. В Чечне, особенно в горной части, создался настоящий
земельный голод, когда у казаков имеются излишки земель,
заброшенных из-за ненадобности, заросших бурьяном. Поэтому мы
требуем справедливого перераспределения между чеченцами и
казаками земель, отведенных в годы воины под казачьи станицы.

4. Вернуть народу несколько тысяч десятин земли, отнятой у
него в ходе и после войны и раздаренной русским, чеченским
офицерам, купцам и духовенству.

5. Разрешить народу использовать леса, отобранные в
государственную собственность.

6. Упразднить в Чечне военную власть и заменить ее
гражданской.

7. Упразднить все крепости и военные укрепления, и вывести все
воинские части из Чечни, которые являются символом насилия и
несправедливости, отведенные под них земли и пастбища вернуть
народу.

8. Либо оставить оружие у чеченцев, либо разоружить и казаков,
то есть, уравнять перед законом и тех, и других.

9. Предоставить чеченцам право селиться, работать и торговать
в Грозном и других городах края, уравнять их в заработной
плате с русскими рабочими и казаками.

10. Применять к чеченцам общероссийские судебные и другие
законы за совершенные преступления, отменить круговую поруку
- наказание аула или аулов за преступления, совершенные
известной или безызвестной личностью.

11. Отменить многочисленные повинности, как гужевая,
строительство дорог, заготовка дров воинским гарнизонам и т.
д. или же справедливо оплатить наш труд.

12. Отменить порядок назначения властями аульских старшин,
мулл, кадиев, передать это право аульскому сходу. В более
крупных аулах открыть светские школы для детей бедноты.

Если власти возьмут на себя обязательство удовлетворить
вышеперечисленные наши требования и дадут гарантию на их
выполнение, мы готовы сложить оружие и прекратить борьбу. В
противном случае продолжим борьбу до последнего человека.

                                  Имам Алибек-хаджи Алданов
                                              Май 1877 год.
                                                   Ичкерия"


Когда Овхад кончил читать письмо, в комнате на время
воцарилась тишина.

- Хорошо сказано, очень хорошо, - промолвил Алибек. - Мы
правы. Мы требуем справедливости. Мы правы, и наша совесть
чиста и перед Богом, и перед властями, и перед народом. Теперь
вопрос: как же передать письмо инарле?

- Направить к нему векилей.

- Кого же?

- Один - я.

- Ты же больной.

- Но не при смерти. Вероятнее, из Ведено генерал направится
в Аух. Надо ждать его на пути. Кто же со мной пойдет?

- Лорса-хаджи и Акта, - сказал Алибек.

- И я, - добавил Овхад.

- Тебя не надо, - возразил Берса.

- Почему?

- Во-первых, я не верю инарле. Он может без зазрения совести
арестовать наших векилей и повесить их. По закону - мы
мятежники. Во-вторых, тебе и Васалу придется поехать в Грозный
и казачьи станицы, чтобы рассказать там о наших целях. Главное
- убедить мирное русское население в том, что с нашей стороны
им не угрожает ничего.

- Если нельзя верить инарле, почему же мы посылаем тебя? -
воскликнул Алибек.

Берса рассмеялся.

- Мне нечего терять, Алибек. Кроме того, мы же начали борьбу
не для того, чтобы избегать опасностей. Когда нам идти?

- Не знаю. По всем данным, инарла завтра выступит из Ведено.
Вам следует ждать где-то на его пути.

- Хорошо.

- Только одевайся потеплее. Ночь сырая.


                             3

В Ведено Александр Павлович дал своему отряду передохнуть,
затем, присоединив к нему сотни осетин и ингушей, добрался до
Дарго. Формирование из местных жителей добровольных
милицейских отрядов здесь шло успешно. Таковых в отрядах
Авалова и Пруссакова было по двести человек. Но этой пестрой
толпой, состоящей из сыновей и родственников местной "знати",
авантюристов и грабителей, он остался не совсем довольным. В
некоторых отношениях, правда, они подходили для его цели. Но
им нельзя было верить ни на минуту. Собрав эти два отряда, да
осетинские и ингушские сотни, Александр Павлович произнес
перед ними короткую речь:

- Горцы! Говорят, у чеченцев есть одна поговорка, что тот, кто
не понимает сделанного ему добра, не поймет и причиненного ему
зла. Вероятнее всего, эта поговорка лучше всего подходит к
самим чеченцам. Вот уже сто лет, русские солдаты проливают
кровь, защищая эти горы, живущие здесь народы и от внешних
врагов. Без русских и их царей, без победоносных русских войск
турки или персы давным-давно поработили бы вас, заковали бы
в колодки или уничтожили бы вас до последнего человека...

Васал, посланный Алибеком на разведку, стоял в толпе людей,
пришедших посмотреть, что тут делают, вспрыснулся.

- ...Турки столетиями ведут войну с Россией, чтобы отделить
вас от нее, поработить вас, угнетать вас, прибрать в руки
богатство вашей страны. И теперь через своих агентов они
распространили в Чечне и Дагестане воззвания, в которых
утверждают, что они воюют за вашу свободу, за мусульманскую
веру. Поверив их лицемерию, их лжи, здесь, в Ичкерии поднялись
злодеи во главе с Алибеком-хаджи, его единомышленники:
Солтамурад, Сулейман, Дада, Губха и многие другие. Они
поднялись не только против нашего с вами доброго отца.
Сегодня, когда русские солдаты и лучшие сыны ваших народов
проливают кровь за свободу нашей общей отчизны, за спиною этих
славных героев, мятежники поднялись с оружием в руках, тем
самым вероломно изменили всем народам России, нашей общей
отчизне...

Васал вспомнил свой родимый уголок в далекой России. Березовые
рощи, зеленые луга, тучные стада, пасущиеся на лугах. Тихие,
спокойные большие и малые светлые реки. Свою маленькую
деревеньку и бедные лачуги. И среди них - вознесшийся над
великанами деревьями белый двухэтажный барский дом с
несколькими башеньками, деревенскую церковь. Мужиков,
поднимавшихся до рассвета и гнувших спины до поздней ночи.
Матерщину приказчика, свист плетей и розг. Вспомнилось, как
их продавали, как животных. Как помещики, облаченные
неограниченной властью, бесчестили мужицких жен и дочерей.

Поворачивая то в одну, то в другую сторону большую голову на
толстой, словно втиснутой в высокий ворот мундира шее, то и
дело поднимая кулак, начальник области говорил речь с густым
басом, и горцы смотрели на него снизу вверх, разинув рты и не
понимая, что он говорит.

- В этот трудный для отечества момент выяснится, кто ему и
государю нашему друг и кто враг. С друзьями мы будем щедры и
милосердны, а с мятежниками будем безжалостны. Поднявшие здесь
в горах бунт мятежники думают, что мы не в силах расправиться
с ними. Что они просчитались, вы видите. В области около
сорока тысяч солдат под ружьем. По одному моему слову они
готовы сжечь дотла и растоптать всю Чечню! У нас есть
возможность собрать и вдвое больше сил. Но мы не хотим пачкать
свои руки кровью. Образумьте сами своих злоумышленников.
Покажите свою преданность государю его императорскому
величеству. Тогда вы можете рассчитывать на его милость...

Речь генерала заставляет Васала задуматься. О какой свободе,
о какой милости говорит генерал? Разве государь и богатеи,
державшие Россию и русский народ в рабстве, могут даровать
кому-то свободу? Если в собственном доме, собственной семье
нет счастья и мира, то ими невозможно награждать других.

- Надо с корнями вырвать заразу, возникшую в Ичкерии, - слышал
Васал голос генерала. - Так, чтобы она никогда не возбудилась.
Тот, кто отличится при уничтожении злодеев, получит достойную
награду. Кто доставит ко мне Алибека-хаджи живого или
мертвого, тому - пятьсот рублей, а за каждого из его главных
сподвижников - по триста рублей. Кроме того, все личное
имущество убитого или пойманного вами, будет ваше...

При этих словах начальника области среди милиционеров
раздались радостные возгласы.

- Вознаграждения, объявленные мною, относятся не только к
милиционерам, но и к любому солдату, казаку. - Свистунов
повернулся к стоящим по другую сторону куринцам, таманцам и
казакам. - Я верю, что вы еще выше поднимете честь своих
отцов, своих полков, что проявите храбрость, мужество и
отвагу, служа отечеству, государю! Да поможет нам бог! Ура!

- Ура! Ура! Ура!

Потревоженные криками двух батальонов, трехсот казаков и сотен
туземцев, собаки стали выбегать к калиткам и истошно лаять.
Испуганные и притихшие жители изумленно смотрели туда, откуда
донесся этот троекратный гром. Соседи через плетенные ограды
тихо переговаривались.

- Да, Алибеку-хаджи не позавидуешь.

- Напрасно заварил кашу.

- Но хлебать придется всем...

- А люди думали, что в нашем краю не осталось ни одного
солдата.

- А они словно саранча прилетели...

- Хоть бы аулы не сожгли.

- И не надейся!

- Если аулы и не сожгут, то налогом все равно обложат...

- Если бы ограничились этим, было бы здорово.

- Как бы в Сибирь не угнали...

Когда отряд тронулся в путь по дороге в Центорой, подъехавший
к командующему князь Авалов сообщил ему, что там собрались
старики из окрестных аулов и ждут его прибытия.

- Что им нужно? - сердито бросил Свистунов.

- Собираются просить мира, ваше превосходительство.

- Я им покажу мир, скотам!

Вскоре перед командующим предстали центороевские, даргоевские,
белгатоевские, гордалинские и бильтинские старики. Опершись
на посохи, еще больше сгорбившись, слегка кашляя, они
притихли.

- Ну, выкладывайте, зачем собрались! - Свистунов начал
нетерпеливо бить плетью по голенищу. - Мне некогда ждать, я
спешу. Поручик! Ойшиев!

Сидевший на высоком вороном коне в свите командующего пристав
Даргинского участка Чомак Ойшиев резко приложил руку к виску
и выпрямился.

- Слушаю, ваше превосходительство!

- У этих людей что язык отнялся?

Чомак, сконфузившись перед генералом, надавил пятками бока
коня и выдвинулся на несколько шагов.

- Говорите, с чем пришли! - прикрикнул он, вперив на толпу
свои круглые глаза. - Генералу некогда вас ждать.
Магомед-хаджи, Успа-хаджи! Ну, живей!

Старики хотели по обычаю гор справиться о здоровье,
благополучии генерала, но, увидев грубость гостя, сдержались.
Наконец, выпрямившись и пригладив рукой красные усы и бороду,
Магомед-хаджи бросил взгляд умных глаз на генеральскую свиту
и остановил его на Чомаке.

- Скажи ему, Чомак, что мы не будем говорить много. Короче,
аулы наших тейпов нас прислали просить у инарлы милосердия.

Чомак на ломаном русском языке перевел слова старика.

- Милосердия? - густые брови командующего взметнулись вверх.
- Вы пришли просить милосердия? Запоздала ваша просьба. Надо
было думать раньше. Вас надо крепко держать за горло. Виновным
не будет пощады.

Старик выслушал Чомака, поглаживая бороду, и повернулся к
генералу.

- Скажи, что мы не чувствуем за собой никакой вины за
случившееся, - несколько холодновато сказал он. - И власти
тоже безжалостны. Они совершили над нами много
несправедливостей. Нас разорили непосильные налоги, растущие
изо дня в день. Редкой семье хватает хлеба до нового урожая.
Среди людей, доведенных до отчаяния бедностью, нищетой и
несправедливостью властей, нашлись и потерявшие терпения. Было
бы, конечно, хорошо, если бы у них нашлась сила воли терпеть
ваш произвол. Но не смогли терпеть дольше. Ведь всему есть
предел. Злоупотребления исходят от властей. И все же
виноватыми оказались мы. У генерала достаточно сил, чтобы в
течение одного дня превратить всю нашу Ичкерию в пепел. И в
этом мы не видим ни мужество, ни отваги. Кроме небольшого
количества людей, последовавших за Алибеком-хаджи, никто не
причинил вреда власти. Если сожжете аулы, люди останутся без
крова. Уничтожите посевы - наступит голод. Отправите в Сибирь
отцов - семьи останутся сиротами. Скажи, пусть инарла лучше
уйдет отсюда со своими войсками. Мы не последуем за
Алибеком-хаджи, а ему со своими малыми силами не удастся
причинить власти вреда. Он поймет, что ничего из его затеи не
выйдет, и сам придет к вам...

Прервав старика, который говорил громко, чтоб его слышали все,
иногда задумываясь на мгновение, Свистунов приказал Чомаку
перевести его речь. Чомак коротко перевел речь старика, не
упоминая тех мест, где он обвинял власти.

- Передайте им, поручик, что я обвиняю всех за вспыхнувший
здесь бунт, - командующий грозно повернулся к старикам, - если
один человек из аула последовал за мятежниками, значит,
виноват весь аул. Если в семье отец, брат или сын - кто-то
любой выступил против власти, ответственность ложится на всю
семью; старых, молодых, женщин и детей. Потому, что они не
остановили своего преступника. Если вы хотите пощады,
искупления своей вины, я даю возможность. Каждый аул должен
послать своих самых верных, храбрых людей на поимки Алибека
и остальных злодеев. Если они выловят и выдадут в руки властей
злодеев из своих аулов, тогда я поверю в их преданность. Тогда
они могут надеяться на милосердие властей. Но если они этого
не сделают, аулы я превращу в пепел, часть населения отправлю
в Сибирь, а остальных переселю на равнину, чтобы раз и
навсегда уничтожить эти разбойничьи притоны...

Оставив стариков с понуренными головами, командующий во главе
своей свиты двинулся за отрядом.


                             4

Когда генерал подъехал к Шуани, из авангарда прискакал гонец.

- Ваше высокопревосходительство, в Шуани вас ждут
парламентарии мятежников. Каковы будут распоряжения?

- Что еще за парламентарии? На каждом шагу!

- Ваше превосходительство, они непохожи на тех, которых вы
приняли сегодня. Они с белым флагом, возглавляет их человек,
в совершенстве владеющий русским языком, повидимому, бывший
офицер.

- Сколько их?

- Трое.

- Что они говорят?

- Об этом молчат. Хотят говорить лично с вашим
превосходительством.

На майдане перед приземистой мечетью в Шуани с белым флагом
стояли три человека. Когда за поворотом кривой улицы показался
генерал, они направились ему навстречу, остановились в десяти
шагах. Свистунов осадил коня. Убедившись в том, что генерал
не собирается спешиться, один из парламентариев, человек с
бледно-желтым, изможденным лицом неопределенных лет,
приблизился к нему на несколько шагов.

- Позвольте нам, ваше высокопревосходительство, от всего
сердца приветствовать вас на самой древней чеченской земле.
Нам бы очень хотелось принять такого высокого и почетного
гостя с высокими почестями, которые обязывают нас наши
народные обычаи и традиции. Однако сложившиеся обстоятельства
не позволяют нам исполнять наши желания. Как говорится у нас,
если не можешь по желанию, так по возможности. Мы от всего
сердца приветствуем вас на земле древней Ичкерии!

Окончив свою короткую речь, говоривший сделал изящный кивок
головой. Этот жест грубо повторили стоящие за ним старик с
пышной бородой и человек с суровым лицом. Следя за ними,
генерал чуть не вспрыснул. Действия туземцев походили на
хорошо вызубренную комедию.

- Кто вы такие? - резко спросил генерал.

- Ваше высокопревосходительство, мы парламентеры народа,
направленные к вам имамом Алибеком-хаджи.

Генерал подумал, что дело принимает веселый оборот.

- С чем вы пришли? Просить пощады?

- Да, ваше высокопревосходительство, народ просит милостей его
императорского величества.

- Что же вы предлагаете взамен милостям государя? Выдадите
преступников?

- Все, что просит народ, изложено в этом письме. С вашего
позволения, я прочту его.

- Читайте, - бросил генерал.

Первый же пункт письма в корне изменил взгляд Свистунова. Он
впитывал каждое слово. Нет, мятежники не в шутки играют. Они
не похожи на людей, восставших слепо. Видно, у них существует
хорошо продуманная и тщательно подготовленная политическая и
военная организация. "Но мне нельзя испугаться, - думал
генерал. - Тогда мятежники воодушевятся. Сейчас как никогда
требуется показать им нашу силу, нашу твердость...".

Прочитав письмо, парламентер повторил свой изящный кивок и
протянул генералу письмо. Свистунов презрительно скривил губы,
взял бумагу, вперил свой грозный взгляд на парламентеров и,
порвав ее в клочья, развеял.

Когда генерал тронул коня, Берса остановил его.

- Господин генерал, порванное вами письмо было написано от
имени чеченского народа и предназначено его императорскому
величеству. Имеют ли право его слуги рвать письма,
адресованные государю?

Свистунов растерялся, но тут же собрал все свои силы.

- Как вы посмели прийти ко мне с такими требованиями?

- Наши требования законны и естественны, господин генерал. И
только его императорское величество один вправе отвечать на
них.

- Да еще вы смеете спорить со мной? Лучше благодарите меня,
что я не приказал повесить вас на том дереве!

- Мы - мирные парламентеры народа или одной из воюющих сторон.
Вам не дозволено нарушать общепринятые международные права или
этику.

- А вы, господин парламентер, - ехидно процедил генерал, -
забываете, что являетесь парламентером шайки мятежников,
восставших против властей!

- Не будем спорить, ваше превосходительство. Тогда получится
длинная история. Что нам передать вождям восстания?

- Порванное мною письмо, - этот ответ им.

- Вы поспешили, господин генерал. Хотя мы и дикие туземцы, но
не забывайте, что вы благородный русский дворянин и офицер,
представитель его императорского величества. Вам не к лицу
быть нетактичным, терять самообладание и разговаривать с нами
угрозами.

Справедливый упрек Берсы еще больше возмутил генерала.

- По-видимому, господин парламентер, у вас блестящее
европейское образование. Потому вы не можете не знать, как
власти справедливо наказывали русских крестьянских бунтарей.
Вспомните на минуту конец Булавина, Болотникова, Разина,
Пугачева, декабристов и прочих. И вас тоже ждет такая судьба.
Так и передайте вашему вшивому имаму.

Свистунов тронул коня. Берса, Акта и Лорса-хаджи прижались к
плетеной ограде, пропуская мимо свиту и следующий за ней
отряд.

Через десять минут копыта лошадей втоптали в землю клочья от
письма...

Однако через час командующий глубоко раскаялся в своем грубом
и крутом обхождении с представителями имама. На пути гонец
передал ему письмо Батьянова:


"Салатавия в полном восстании, - писал Батьянов. - Восставшие
блокируют укрепления Буртунай и пытаются отрезать гарнизону
доступ к воде. Принимаю меры, но на мою помощь в Ичкерии не
рассчитывайте; чтобы принять ваш отряд, могу оставить в виде
опорного пункта, на случай надобности, один батальон под
Зандаком".


Сообщение это в корне перевернуло все глубоко продуманные
планы Александра Павловича и кропотливую подготовку для их
осуществления. Стала сомнительной возможность переловить
мятежников силами милиции из местных жителей.

Он срочно собрал на совещание командиров и начальников штабов
отрядов. Когда офицеры расселись на толстый ствол чинары,
сваленной под густо ветвистой дикой грушей, командующий
сообщил им о создавшемся положении.

- Салатавия восстала поголовно. На ультиматум генерала
Чермоева руководителю мятежников Алибеку о немедленном
прекращении вооруженного сопротивления, последний ответил ему,
что они согласны прекратить сопротивление, если власти
обязуются дать народу свободу и земли и не преследовать
участников восстания. Желающих и обещающих поймать и выдать
властям Алибека - много, но ни один из них не переходит от
слов к делу. Я думаю, что местное население нас обманывает.
Отряд полковника Батьянова скован Салатавией. На его помощь
нет надежды. У нас два пути. Первый - идти вперед и с Божьей
помощью раз и навсегда покончить с мятежниками. Однако без
помощи Хасавюртовского отряда, считаю крайне опасным с нашими
незначительными силами проникать вглубь лесистой Ичкерии.
Второй - отступление в Ведено. Тогда мы уроним честь и
достоинство наших войск на глазах мятежников и всего
населения. Этим мы покажем свое бессилие и беспомощность. Я
прошу вас, господа, высказать свое мнение.

Сообщение командующего для офицеров было полной
неожиданностью. Они впали в уныние. Сухопарый, всегда
подтянутый полковник Крузенштерн, снял монокль и начал
потирать его белоснежным носовым платком. Князь Авалов набил
янтарную трубку мягким табаком, зажег ее спичкой, глубоко
затянулся дымом, притих, устремив взгляд далеко за Аксай на
гору Терга-Дук. Младший по званию майор Янченко не хотел лезть
вперед старших, сидел, по очереди глядя на них.

В душе Авалов был за отступление в Ведено, но что скажет
командующий. Пусть выскажутся другие.

- Вам виднее, ваше превосходительство, - сказал Крузенштерн,
вставив монокль на место. - Лично я считаю, что единственный
выход - в отступлении в Ведено.

- Причина?

- О, причины больше чем требуется! Как час тому назад вам
сказал старый чеченец, если население не поддержит Алибека и
его мятежников, то они либо сами добровольно отдадутся в руки
властей, либо будут скрываться в лесах, не причиняя нам вреда.
Дальше. Аульские старшины уверяют нас в лояльности населения
в отношении властей и в наличии у него мирного настроения.
Спрашивается, зачем мы разъезжаем по аулам, раздражаем осиные
гнезда, наказываем ни в чем не повинных людей, настраиваем
население против себя? Если население враждебно настроено
против нас и ждет удачного момента для удара, в случае нашего
наступления вглубь Ичкерии, оно уничтожит наш отряд. Короче
говоря, я боюсь, нас постигнет судьба экспедиций генералов
Граббе и Воронцова.

- Майор?

- Думаю, полковник прав.

- Семен Иванович? - Свистунов повернулся к Авалову.

- Я считаю, что нам лучше идти вперед, наступать. Как
соизволил сказать ваше превосходительство, наше отступление
чеченцы будут считать, если не трусостью, то, несомненно,
бессилием. Преступление должно быть наказано, чтобы навсегда
отбить охоту черни на повторение подобных бунтов.

- Ваше слово, Николай Богданович? - обратился командующий к
князю Эристову.

- Я поддерживаю Авалова.

Крузенштерн вспыхнул.

- Вы хотите настроить всех жителей против нас и распространить
пламя мятежа на всю Ичкерию?

- Выше головы никто не прыгнет, - ответил Авалов. - Мятежники
уже сделали все, что в их силах.

- Я поддерживаю мнение полковников, - прервал командующий
начинающуюся ссору. - С Божьей помощью пойдем вперед. Будем
сурово наказывать мятежников.

Авалов посмотрел на Крузенштерна, торжественно прокручивая
кончик пушистых усов.

- Наш долг - выполнять ваш приказ, ваше превосходительство,
- сказал Крузенштерн. - Но, не дай бог нам ошибиться.

Свистунов оставил его без внимания.


                             5

Утром, с восходом солнца, отряд подполковника Григорьевича,
состоявший из двух батальонов пехоты, двух конных сотен
кумыков и артвзвода, вышел из крепости Кешень, перешел
глубокую долину Ярыксу, и по высокому хребту направился в
сторону Зандака. Одну сотню пустили впереди отряда, другая
двигалась в арьергарде, охраняя батарею.

Солдаты шли длинной вереницей по узкой, крутой дороге через
густой лес. Движение затрудняли шинели, тяжелые ранцы, набитые
недельными запасами продовольствия, тяжелые ружья, лопаты,
топоры. Не успел отряд пройти и три версты, как многих солдат
одолела усталость. На дороге, которая проходила под густыми
ветвями деревьев, часто встречались лужи прогнившей воды,
липкая желтая глина. Орудия приходилось тащить, подталкивать.
Занятые этим тяжелым трудом солдаты покрывали лес грубой
матерщиной.

Абросимов ехал в авангарде отряда на коне в яблоках, рядом с
капитаном Рихтером, чуть позади офицеров.

Еще в гимназические годы внимание Абросимова привлекал к себе
Кавказ и его жители. Впервые открыло ему этот край творчество
Лермонтова. Он с жадностью впитывал в себя стихи безвременно
ушедшего из жизни великого поэта-интернационалиста об этом
суровом, величественном крае и его свободолюбивых жителях.
Потом он читал все, что попадало в руки о кавказских горцах.
Правда, в них авторы всячески восхваляли подвиги и героизм
русского солдата и русского оружия, унижали и оскорбляли
горцев, называя их "хищниками, разбойниками, варварами,
вероломными убийцами". Тем не менее, вопреки воле этих
официозных писак, в них высвечивались строки о храбрости,
смелости, мужестве и благородстве горцев. Абросимов был
глубоко уверен в том, что горцы ведут справедливую,
героическую войну, защищая свою свободу, земли, дома, честь
и достоинство, "хищники, варвары, разбойники, воры" не смогли
бы десятилетиями оказывать героическое сопротивление
могущественной державе.

Во время учебы в гимназии Абросимов взахлеб читал романы
Фенимора Купера, Гарриэт Бичер-Стоу. Долгими ночами мечтал
поехать на Кавказ и сражаться в рядах горцев за их свободу.
Но война на Кавказе кончилась, когда он был подростком. Потом
он мечтал стать русским Купером, писать романы о героической
борьбе горцев.

Абросимов не стал Купером своей мечты. Ему пришлось сжечь
сотни исписанных им страниц, которые не были даже близки к
художественным произведениям. Но обнаружив в себе дар
публициста и напечатав в газетах и журналах несколько статей
и очерков, Абросимов отправился на Кавказ. Ему повезло на
первом путешествии. В поезде он оказался в одном вагоне с
известным писателем-очеркистом Василием Ивановичем
Немировичем-Данченко. В долгие часы длинного пути писатель
рассказал ему много нового, интересного о Кавказе и его
жителях.

С тех пор Яков Степанович бывал в этом крае несколько раз. Он
не раз прошел эту Терскую область вдоль и поперек. Словом,
сумел проникнуть даже в закулисную жизнь высшего общества
области. Он неоднократно посетил и горные аулы. И все же в
каждой поездке открывал для себя еще что-то новое. Сейчас его
радовало то, что он оказался в Чечне в момент начала
восстания. Если о прошлых событиях он узнавал из печати или
от очевидцев, то теперь он увидит все своими глазами.

Капитан, жестикулируя, произносил речи. Но Абросимов не слышал
его. Он жадно созерцал окружающую природу. Вокруг стояли
покрытые мхом белые великаны-чинары с черными
пятнами-полосками и вскинутыми к небу могучими кронами.
Обвивая их стволы и ветви, тянулись ввысь лозы дикого
винограда и вьющаяся хмель. По краям дороги тянулась тучная
черемша. А среди густых лесов на маленьких раскорчеванных
полянах, вспаханных деревянными плугами и разровненных
деревянными боронами, зеленела только что взошедшая хилая
кукуруза. Чуть только завидя солдатские ряды, пришедшие на
прополку женщины подхватывали на спину маленьких детей и
спешили скрыться в лесу.

При приближении отряда затихали песни, свист и щебет птиц: с
зажатыми в клювы былинками, перышками и палочками для гнезд
они взмахивали крыльями и исчезали в чащобах. Воробей,
насиживающий яйца, втягивал голову и затихал. Изогнув пушистый
хвост, пряталась в дупло белка.

Яков Степанович внимательно следил за каждым шагом Алибека.
После сражения у Майртупа по всем отрядам разнеслась ложная
молва, будто Алибека там разбили. Но Абросимов хорошо знал,
что молодой имам отбросил отряд полковника Нурида за
Герменчук. В те дни Яков Степанович надеялся на то, что Алибек
будет преследовать отряд Нурида, доведет его до полного
разгрома. Этого почему-то не случилось. Ряд ошибок, допущенных
в течение тех четырех-пяти дней молодым имамом, позволили
командованию не только сосредоточить в Чечне большие силы, но
и путем шантажа и подкупа аульских верхов восстановить против
повстанцев многие равнинные аулы.

Абросимов заранее знал, что произойдет в Шали. Он уже дважды
бывал в этом крупном ауле Чечни. Здесь было много магазинов,
владельцы которых являлись членами купеческих гильдий. Они
привозили сюда товары из Москвы, Петербурга, Казани, Одессы.
Многие купцы не занимались сами завозом товаров и торговлей
ими. Для этого у них были специальные люди. Иные приказчики
открыли свои лавки, закупая товары у богатых купцов. Власти
воздвигали много неодолимых препятствий перед рядовыми
чеченцами для доступа в Грозный по своим делам. Поэтому люди
со всех уголков Чечни для покупок стекаются в Шали. Помимо
магазинов, в каждую пятницу здесь собирался огромный базар.
Поэтому и в Шали, и в соседних с ним аулах образовались
преданные властям офицерские торговые сословия.

Офицерско-купеческое сословие и духовенство умело пользовались
тейповыми связями. Или, иначе говоря, через них правительство
укрепляло здесь свою власть. Этому сословию принадлежали
Чермоевы, Шамурзаевы, Мустафиновы, Дубаевы, Саралиевы,
Чуликовы, Ойшиевы, Мамаевы и десятки других состоятельных
семей. Они "верой и правдой" служили царскому правительству,
за что им дали чины, ордена, земли. Абросимов знал, что члены
их тейпов, как бы сами они не нищенствовали, слушаются своих
богатых сородичей. Иначе говоря, они слепо помогают богачам
закабалять себя, укреплять здесь власть.

В первые же дни восстания командующий войсками Терской области
разослал представителей этого сословия по их тейповым аулам.
Поручил им призвать жителей не только не присоединяться к
повстанцам, но и выступать против них. Абросимов знал, что с
такими же поручениями в Ичкерию прислан и генерал-майор
Чермоев. Но, по-видимому, миссия генерала завершилась
неудачно.


                             6

Поднявшись на гору над Зандаком, отряд занял временную позицию
и расположился на привал.

Под ним на склоне лежал один из крупных аулов Ичкерии -
Зандак. Над оврагами и по краям рощиц далеко друг от друга
были разбросаны сакли, крытые глиной или снопами кукурузных
стеблей, без единого застекленного окошка. Кривые, узкие улицы
на склонах вдруг исчезали в оврагах и впадинах, чтобы вновь
вынырнуть где-то далеко в стороне. Несколько густо столпились
дома вокруг большой мечети из красного песчаника, которая
стояла в центре аула, устремив к небу острый шпиль минарета.

Отсюда как на ладони были видны лежащие у подножия горы
Ишхой-Лам мелкие аулы зандакского тейпа. Взоры офицеров и
солдат обратились прежде всего к одному из них - Симсиру,
лежавшему несколько в стороне от других, под горой, в
рогатине, образованной слиянием двух речек, на небольшом плато
с высокими обрывами.

Там, в родном гнезде, скрылся Алибек. Если верить лазутчикам,
с ним осталось не более ста человек. Большинство из них -
аварцы. Но говорят, что эти сто человек поклялись живыми не
сдаваться. Чтобы взять их, надо окружить аул и наступить
одновременно с двух-трех сторон. Но к аулу, окруженному
высокими отвесными обрывами, ведет лишь одна дорога. Да и та
очень узкая, проходит по речке, поднимается круто, врезаясь
в высокий берег. О том, чтобы войти в аул с востока, и речи
быть не может. Там его прикрывает длинная, сколько может
охватить глаз, гора Ишхой-Лам с густым дремучим лесом у
подножья, вертикальными скалами. Чуть выше - ослепительно
сверкающие снегами голые вершины.

Подполковник Григорьевич горит желанием внезапно напасть на
Симсир, взять имама со своей шайкой, бросить его со связанными
руками и ногами перед командованием. Но он не имеет на это
права. Ему приказано - запугать жителей, настроить их против
Алибека и заставить выдать его.

Топча молодые всходы кукурузы, подтащили орудия и поставили
их с направленными на аул дулами. Отправили две роты к
Гилянам, а остальные цепочками заняли гору Зандак. После
короткого совещания с офицерами, Григорьевич принял решение
отправить в аул с ультиматумом прапорщика Шахбулата,
прибывшего с отрядом, и брата буртунайского пристава
Хамзу-хаджи Дацаева.

- Потребуйте от зандаковцев без всяких разговоров, -
подполковник махнул рукой вниз: - первое - без сопротивления
сдать аул. Второе - послать из своего аула двухсот вооруженных
человек для поимки мятежного имама в Симсир. И передайте им,
что, если они до вечера не выполнят мой приказ, я превращу их
аул в пепел.

Старик, прапорщик Шахбулат, поднявшись с места, робко
намекнул, что ему опасно идти в аул с поручением
подполковника.

- Ведь вашему благородию известно, что жители этих аулов
смотрят на меня как на своего врага, - сказал он. - Лучше бы
послать туда командира кумыкского отряда майора Мусу. Его они,
как гостя, и пальцем не тронут.

У Григорьевича, нетерпеливо слушавшего Шахбулата, с трудом
подбиравшего русские слова, резко сдвинулись брови, и он
презрительно осклабился, обнажая крупные, желтые зубы.

- Господин прапорщик, мне некогда с вами тут судачить. - Он
устремил на Шахбулата свои маленькие, круглые, глубоко
запавшие глаза. - Если вы скажете еще одно слово, я готов
усомниться в вас. Вам придется самим расхлебывать вами же
заваренную кашу, какой бы безвкусной она ни была. Идите,
выполняйте приказ!

И седой старик безропотно двинулся по узкой тропинке, медленно
направляясь вниз в аул. Абросимову показалось, что широкая
спина его, всегда прямая, вдруг сгорбилась. Мелко семеня, за
ним последовал и напоминающий тыкву, низкий толстяк
Хамза-хаджи. Когда офицеры стали расходиться по своим ротам,
Рихтер взял Абросимова под руку.

- Давайте посмотрим местность, Яков Степанович.

Еще не получивший назначение, капитан Рихтер распоряжался
временем по своему усмотрению. Равнодушно пожав плечами,
Абросимов молча направился с ним по поднимающейся в гору
тропе. Чем выше, тем реже становился буковый лес. Потом
началась опушка с густыми зарослями алычи, кизила и орешника.
Приятно было дышать чистым воздухом, напоенным ароматом
весеннего цветения.

- Настоящий рай! - зажмурясь, глубоко вздохнул и с шумом
выдохнул Рихтер. - Вот она какая, Ичкерия, которая в
Кавказскую войну слыла грозной и опасной! А как вокруг тихо!
Не слышно ничего, кроме птичьего пения и щебета. А отсюда
видать Дарго, Кожалк-Дук и Шовхал-Берд, Яков Степанович?

- Самих аулов не видать. Вон за тем хребтом, по долине течет
Ямансу. А вот прямо возвышается Аккинский хребет. Аксай,
которую вы видели в Герзеле, течет вниз между этими двумя
хребтами. А названные вами места находятся в ее верховьях.
Видите, вон та высокая гора? Это Кожалк-Дук. Там был разбит
граф Воронцов. А к югу, чуть ниже, возле Шовхал-Берда, нанесли
ему последний удар.

Долго разглядывал барон эти таинственные суровые горные
хребты.

- Проклятые дикари! - процедил он сквозь зубы, резко
переменившись лицом. - Я отомщу убийцам моего отца!

Абросимов увидел в глазах товарища под рыжими бровями безумный
блеск. Широкие ноздри крючковатого, тонкого носа раздулись,
как у загнанного коня.

- Напрасны ваши угрозы, барон, - молвил Абросимов, нагнувшись
и срывая подснежник.

- Нет, Яков Степанович, я сдержу свою клятву!

- Если они вас раньше не отправят вслед за отцом вашим и
дедом, - спокойно сказал тот, поднеся к носу цветок и вдыхая
его аромат.

- Посмотрим! До этого и я успею отправить несколько дикарей
к их Аллаху!

Абросимов стал крутить цветок, зажав стебелек меж двух
пальцев. Потом он отбросил его и обратился к товарищу.

- Вы не правы, господин барон. Если бы мы не заставляли их
надевать на шею ярмо гнета, они бы ни вашего и чьего бы то ни
было отца или деда не убили и не убивали. Мы не даем им
свободно жить. Проливая их кровь, насаждаем здесь наши
порядки. Не только лишили их земли и довели до нищеты, но еще
оскорбляем их чувство достоинства. Наша несправедливость свела
на нет их терпение, и они восстали, а мы идем снова проливать
их кровь. Они и теперь будут убивать наших солдат и офицеров.
И потом, как и вы, их потомки тоже будут смотреть на чеченцев
враждебно.

- Родись вы во Франции, вы бы давно стали якобинцем!

- Чтобы быть человечным, необязательно родиться во Франции.
Люди России тоже не лишены человечности и гуманности. Просто
некоторые не решаются говорить правду. Видите, вы тоже
называете чеченцев "дикарями". Вы не хотите видеть в них
ничего хорошего.

- Но враг есть враг, каким бы хорошим он ни был, - коротко
отрезал Рихтер. - Нам нужен покорный Кавказ, чтоб сделать его
нашей Швейцарией. Кто нам в этом мешает, тот наш враг. Зачем
здешним туземцам эта изумительная природа, ее богатства? Вся
эта красота и богатство остаются без пользы. А мы построим
здесь заводы, фабрики. Откроем курорты. Уже теперь налицо
плоды нашей цивилизации. Посмотрите теперь на этих туземцев,
которые еще лет двадцать назад ходили в одежде из грубого
домотканого сукна с натертыми до крови телами?

- Вижу. Кучка туземцев благоденствует, а целый народ полуголый
и полуголодный. О просвещении, которое ему необходимо, никто
и не думает. И сегодня мы несем им "цивилизацию". На штыках.

Рихтер говорил одно, а Абросимов - противоположное. Так,
горячо споря, они вернулись обратно, и вскоре подошли
посланные в аул парламентеры. С ними были несколько
зандаковцев во главе с сухощавым, высокого роста стариком с
тонкой, длинной седой бородкой. Подполковник Григорьевич
принял их, сидя на орудийном лафете. За ним стали офицеры
отряда, а прапорщик Шахбулат остался рядом с подполковником
и приготовился переводить.

Подполковник не предложил старикам даже сесть. Это было
сделано преднамеренно, чтобы не только запугать жителей, но
и оскорбить их человеческое достоинство. Старики, которых
обычай обязывал приветствовать его, даже если он был враг,
поняли, что подполковник не только не достоин этого, но и не
поймет их жест вежливости. Они остановились в нескольких шагах
от него. Все старики, кроме одного, сухощавого, были в
лохмотьях. В поношенных папахах из овчины, рваных черкесках
и бешметах, в штанах из грубого сукна, обутые в поршни из
сыромятной кожи или тапочки. Кроме кинжала у пояса, иного
оружия не было ни у кого. А у сухощавого старика не было даже
кинжала.

Абросимов думал, что их удивят войско и пушки. Но они бросили
небрежный взгляд на стоящих поодаль кумыкских милиционеров,
положили руки на рукоятки кинжалов, выставили одну ногу вперед
и, не моргнув глазом, застыли, как каменные изваяния, внимая
подполковнику.

- С чем пришли? - грозно спросил Григорьевич, наморщив лоб.

Шахбулат перевел вопрос.

- Зачем вновь и вновь говорить об одном и том же, Шахбулат?
Ты же знаешь наше мнение.

- Что они говорят? - спросил снова Григорьевич.

- Говорят, что им нет дела до мятежников. Говорят, что из их
аула с Алибеком всего человек двадцать; просят, чтобы из-за
этих двадцати человек аулу не причиняли вреда.

Григорьевич прошел испытующим взглядом своих круглых глаз по
лицам стариков.

- Алибек принадлежит к вашему тейпу. И последовавшие за ним
симсиринцы тоже. Каждый тейп отвечает за злодеяние своих
членов. Если до вечера вы не отправите в Симсир двести
вооруженных людей для поимки злодеев, я сожгу Зандак и Гиляны,
а жителей отправлю в Сибирь. Переведи им это.

Выслушав Шахбулата, от группы векилов вышел вперед
широкоплечий, высокого роста седой старик с длинными руками
и косым шрамом на левой щеке...

- Наказывать невиновных несправедливо, полконаг, - сказал он,
погладив свои свесившиеся по обе стороны длинные густые усы.
- Это несправедливо перед Богом. Симсиринцы и мы братья по
тейпу. Мы с самого начала сказали им: ваша затея принесет
много бед людям, остановитесь, пожалуйста. Мы не с Алибеком,
но нам не хочется помогать властям в его поимке. Если мы
станем делать это, между братьями возникнет вражда. Оставьте
нас в покое и ловите сами и Алибека, и его людей.

- Значит, вы не хотите помочь нам изловить злодеев?

- Не всегда можно исполнить то, чего хочется. Приходится
считаться и с совестью, и обычаями.

- Кто этот долговязый? - указал Григорьевич кнутовищем на
говорившего.

- Ваше благородие, это аульный мулла Нуркиши. А за ним стоит
староста аула Жанхот.

- Кто поставил вас во главе аула?

- Власти, - ответил Нуркиши.

- Почему же вы не исполняете свои обязанности?

- Зандак не участвует в мятеже. Наши аульчане верны властям.
- Тогда почему же вы не исполняете мой приказ?

- Мы с Жанхотом долго уговаривали людей выполнять твою волю.
Но люди не согласны. Мы вдвоем бессильны против них.

- Стало быть, это ваше последнее слово?

- Да.

Подполковник хлопнул руками по коленям и, пожав плечами,
встал.

- Поручик Рыжков! Прикажите ударить по Зандаку двадцатью и по
Гилянам десятью ядрами. И чтобы каждое попадало в дом.

Артиллеристы стали возле заранее заряженных орудий.
Григорьевич взял у одного зажженный фитиль и с нарочитым
спокойствием, как будто он прикуривал сигарету, поднес его к
орудию. Старики, затаив дыхание, следили за его рукой.
Оглушительный грохот и сотрясение земли под ногами бросили их
в холодный пот. Солдаты отправляли на аулы, вновь и вновь
заряжая орудия. Когда рассеивался дым, старики пристально
всматривались в свой аул. Они видели клубки дыма в разных
концах, а потом вспышки пламени.

Абросимов видел, как с каждым выстрелом лица стариков
принимали пепельно-серый цвет, казалось, что каждое ядро
пронзало их сердца. Они прикусывали губы, и учащенное дыхание
с шумом поднимало и опускало грудь каждого. Их боль, словно
ток, бегущий по невидимым жилам, проникала в сердце
Абросимова. Он с трудом сдерживал себя, думая, что после
одного-двух выстрелов подполковник прикажет прекратить огонь,
и, наконец, не выдержав, бросился к нему.

- Господин подполковник, остановите эту жестокость! - схватил
он его за руку и повернул к себе.

Григорьевич изумленно посмотрел на Абросимова и, резко
одернув, высвободил свою руку.

- Что вам угодно, господин Абросимов? - процедил он сквозь
свои широкие зубы.

- Прекратите это зверство!

- Зачем?

- В чем провинились эти бедняки?

- Господин Абросимов, позвольте мне исполнить мой воинский
долг! Пли! - взмахнул он рукой.

- Позор... Как вам не стыдно! - кричал Абросимов и сам,
оглушенный, толком не слыша себя. - Неужели у вас нет ни
человечности, ни жалости?

- Я вам повторяю, дайте мне выполнить мой воинский долг! -
прикрикнул на него Григорьевич.

- Но разве убивать невинных людей - это воинский долг?! Кто
же вам дал такое право?

- Не беспокойтесь, это право мне дано теми, кто имеет право
давать его!

- Но ведь в этих аулах старики, женщины, дети! Вы позорите
русское оружие!

- Знаю... Не я первый и не последний это делаю. Если
вспомнить, что творили здесь в прошлом, то мои действия -
просто детская забава.

Один из стариков, которые прислушивались к перебранке двух
русских, подошел к Шахбулату и сказал ему на ухо несколько
слов.

- Господин подполковник, старики согласны выполнить ваш
приказ, - сказал прапорщик, поспешно подойдя к Григорьевичу.
- Говорят, что если остановите обстрел, то они отправятся в
аул и соберут людей.

Толстые губы подполковника расплылись в улыбке:

- Давно бы так! Видели, господин Абросимов. Эти скоты
покоряются, когда их бьют по зубам. Прекратить огонь! Хорошо,
господа разбойники. С вами в аул пойдет кумыкский милицейский
отряд. Кто будет противиться вам, того они в мгновение ока
приведут в чувство. - Он достал из нагрудного кармана часы,
открыл крышку и, взглянув на стариков, добавил: - Даю вам
четыре часа.


                      ГЛАВА XIV

                   ДРУЗЬЯ И ВРАГИ
          (Записки Абросимова)

                             Дайте Кавказу мир, и не ищите
                             земного рая на Евфрате... он
                             здесь, он здесь...

                                     А. Бестужев-Марлинский

28 апреля 1877 года.

По счастливому жребию, а может быть, и к несчастью моему, в
самом начале восстания я оказался в Чечне. С одной стороны,
я увидел всю правду своими глазами, а с другой - мое сердце
изранено жестокостью, с которой подавляют восстание.

В первый день, когда Хасавюртовский отряд выступал в Аух,
полковник Батьянов не разрешил мне сопровождать его. Мне не
доверяют здесь. За спиной меня называют "якобинцем",
"декабристом", "революционером", "утопистом" и прочими
эпитетами. Убедившись в том, что здесь мне не добиться
желаемого, я приехал во Владикавказ, выпросил у начальника
области пропуск для свободного проезда по всей Чечне. Но
получил его только после моих заверений, что в газетах я буду
разоблачать "мятежников" и восхвалять "подвиги" наших войск.

Этому никогда не бывать!

Алибек с горсткой смельчаков скрывается в лесах Ичкерии, часто
меняя свое место пребывания.

Начальник области, считая, что с восстанием покончено,
возвратился во Владикавказ. Однако из Чечни не выведено ни
одного солдата. Там еще предстоит много дел. Карательные меры.
Надо сжигать аулы, взымать штрафы, арестовывать людей,
выселять их из родных мест. Командующий считает, что с этими
мелочами управятся и сами командиры отрядов.

Дело Алибека еще в самом начале было сомнительным. Однако я
не думал, что конец ему наступит так скоро. Внутреннее
положение восставших ускорило их поражение. Эти горцы, а
чеченцы особенно, очень темные люди. Руководители восстания
ничем не отличаются от рядовых воинов. Говорят, что Алибек сам
ученый человек. Но чему он научился? Богословию. А религиозное
учение, как мы знаем, делает человека наоборот слепым.

Да хотя бы половина из них была грамотной! Все их сознание
сосредоточено в глазах и ушах. Виденное и слышанное они
принимают за истину, дальше обозримого для них не существует
мир.

И все-таки это - благородный и отважный народ.

Местная власть не ограничилась порождением розни среди самих
чеченцев. Эта-то болезнь, может, со временем и поддалась бы
излечению. Более сильные преграды воздвигнуты здесь между
местным и пришлым населением. Что только ни делается здесь,
чтобы обе стороны не объединились и между ними не возникли
дружба и родство!

В первые же дни восстания мне довелось побывать в церкви
города Грозного. Боже мой, как бессовестно лгал там священник!
Даже у меня, успевшего хорошо познать чеченцев, закружилась
голова, когда я послушал его. Короче говоря, он превратил
чеченцев в каннибалов. Утверждал, что, если они войдут в
город, не только поубивают стар и млад, женщин и детей, но,
изрубив на куски, изрезав кинжалами, не успевая зажаривать на
костре, всех съедят сырыми.

В конце он несколько смягчил свою проповедь. Сказал, что быть
может, грудных детей еще и оставят в живых, чтобы обратить в
мусульманскую веру.

На случай, если вдруг сказанное окажется недостаточным,
священник выбросил еще один козырь. Он сказал, что турки -
испокон веков враги русских и всех христиан. Потом привел
несколько примеров из Библии и Евангелии. Словом, турки тоже
оказались каннибалами. Они стремятся захватить нашу страну,
говорил он, обратить нас в рабство, сделать нас мусульманами.
То же случилось, говорил он, с живущими на Балканах нашими
единокровными и единоверными братьями. Наши братья славяне,
не желая отречься от православной веры и принимать
басурманство, поднялись против этих извергов. Сегодня турки
проливают их кровь. А дикие чеченцы поднялись, чтобы помочь
бесчеловечным и безбожным туркам. Кто встает сегодня против
чеченцев, тот помогает церкви, христианской вере, нашим
братьям. У кого есть, беритесь за оружие, у кого нет,
поднимайтесь с топорами, вилами, колами в руках. Женщины и
мужчины, молодые и старые. Кто струсит, отступит, испугавшись,
тому чеченцы выпустят кишки, кроме того, в Судный день его
ждет Божья кара, он тысячи лет будет гореть в адском огне.
Люди слушали. Мужчины вздыхали, женщины плакали навзрыд.
Наверное, добрая половина поверила дикой проповеди священника
в образе зажиревшего бугая.

                       * * *

30 мая 1877 года.

О Кавказе и его жителях много рассказано публицистами и
путешественниками, которые побывали в этой стране, и
офицерами, участвовавшими в последней войне. Если судить по
описанию одних - это страна - земной рай, а жители ее - дикие
люди.

Позже другую сторону этой страны открыли нам Пушкин,
Лермонтов, Бестужев-Марлинский, Толстой, Добролюбов и многие
другие. Они рассказали всему миру, что люди, которые живут в
этих суровых горах среди величественной природы, такие же
суровые и прекрасные, как их страна. Их суровость - это
смелость, мужество и любовь к свободе, а красота их сердец -
это человечность, верность и благородство.

Те, кто прочитал произведения этих великих людей, мечтали
увидеть эту страну и ее жителей. А сыны русского народа, борцы
за его свободу, восхищались героической борьбой горцев за свою
независимость, мечтали встать под их знамена, отдать жизни за
общее дело - борьбу против угнетателей.

Еще в студенческие годы мое сердце переполнилось этой любовью
и мечтой. Тогда же я поклялся, как представится возможность,
приехать сюда, изучить эти горы, близко познакомиться с их
жителями. Моя клятва могла и не осуществиться, если бы судьба
не свела меня с известным писателем, публицистом и этнографом
Василием Ивановичем Немировичем-Данченко, который родился и
вырос на Кавказе. Эта короткая встреча произошла, когда
Василий Иванович несколько лет тому назад приехал в Москву к
одному моему близкому знакомому. Его рассказ в ту ночь еще
больше усилил мою любовь к горцам, еще больше укрепил мое
решение поехать в эту страну.

Его рассказы о чеченцах привожу вкратце.

- Что чеченцы ведут борьбу против России - несомненно, вина
нашего правительства, - начал он свой рассказ. - Чеченцы -
самый многочисленный, отважный народ в горах Кавказа. Они не
покорились татаро-монюлам. Отступив с равнины в горы, в
течение двухсот лет совершая постоянные набеги, они не давали
покоя завоевателям. Последние за все это время держали в Чечне
постоянно сорокатысячное отборное войско и лучших полководцев.
Не покорились чеченцы и полчищам Тимура. Однако первые и
вторые завоеватели отобрали у них равнинные земли, роздали их
кабардинским, черкесским, ногайским, калмыцким, дагестанским
феодалам.

У чеченцев не было "своих" феодалов, они не делились на
социальные сословия и по сравнению с соседними народами были
свободными. Понятно, социальное равенство отсутствовало и
среди них. Когда одни богаты, а другие бедны, о социальном
равенстве не может быть и речи. У них не было феодалов в
"классическом" виде, как в Европе, Азии, России и среди других
народов Кавказа, которые владели обширными землями, селами,
крепостными крестьянами. Ни один богатый, сильный чеченец не
имел право посягать на личную свободу, честь и достоинства
другого чеченца, даже самого бедного. Потому чеченцы не хотели
покориться ни своим богачам, ни чужим, пришлым феодалам, ни
чужеземным владыкам.

В XVI веке, когда распалась татаро-монгольская империя и
завоеватели были изгнаны из Руси, чеченцы начали спускаться
с гор, вновь заселяться на своих исконных равнинных землях.
Здесь они столкнулись с пришлыми феодалами. Они несколько раз
изгоняли чужеземцев, однако с военной помощью нашей
администрации на Тереке их возвращали в Чечню. Так, в течение
прошлого столетия русские войска совершили в Чечню десяток
карательных экспедиций, которые сопровождались истреблением
чеченских аулов.

В конце XVIII века наше правительство приступало к колонизации
чеченских земель. Как это осуществлялось общеизвестно. Когда
правительство начало отбирать земли, заселять их колонистами,
вводить крепостное право, в 1785 году чеченцы под руководством
Мансура восстали против нашего правительства. С тех пор идет
беспрерывная война между Чечней и Россией, а вернее, между
чеченским народом и российским правительством.

После всего этого, наши мундирные моралисты упрекают чеченцев
в ненависти к нам, называют их дикарями, хищниками,
разбойниками и прочими эпитетами. Как они могут любить и
уважать ту власть, которая уничтожила половину их народа,
часть оставшегося в живых изгнала из родины, остальную загнала
в бесплодные горы и болотистые леса? Власть, которая
заставляет их принимать порядки, чуждые их характеру,
психологии, нравам, обычаям и традициям, наконец - их религии?
Пока наше правительство будет принижать их честь и
достоинство, их человеческие права, чеченцы никогда не
примирятся с нами. Разумеется, они не идеальны. Не было и не
будет в мире идеальных народов. Пороки имеются и у чеченцев,
и немало.

Но любовь к свободе, любовь к своей родине - это не порок.
Стремление человека и целого народа защищать свою свободу,
родину, честь и достоинство, права на жизнь - это не порок.
Это наличие в нем мужества, благородства, понятий о
человеческом и гражданском долге. Ведь не хотели же мы,
русские, жить под властью хазаров, татаро-монголов, немцев,
шведов, поляков, французов и прочих завоевателей, которые
вторглись на наши земли и хотели покорить русский народ? Не
хотим же мы, русские, уступить свои земли чужеземцам? Даже и
те земли, которые мы силой оружия отобрали у малочисленных
народов на западе, юге и востоке нашего государства? Почему
же чеченцы должны добровольно уступить нам Богом данный им
скудный клочок земли, принимать наше правление и порядки,
плясать под нашу дудку? Не потому ли, что это народ
малочисленный, непросвещенный, отставший от европейской
цивилизации? Мы, русские, тоже на 100 лет отстаем от
западноевропейской цивилизации. Но это вовсе не означает, что
мы должны покоряться французам, англичанам, немцам и т. д.

Всех людей Бог создал равноправными. Никто не имеет права
силой вмешиваться в естественное, природное развитие другого
человека или народа. И чеченцы не терпят такое вмешательство.
Не желают преклоняться, поклоняться, терять свою свободу,
честь и достоинство. Потому чеченец борется за них, как может,
как умеет, но храбро, смело, мужественно и героически. Он
предпочитает смерть рабству. Он не умеет просить пощаду у
победителя, прощать нанесенные ему обиды, оскорбления и
унижения. Мы должны понять характер, психологию, нравы
чеченцев, если хотим установить мир и спокойствие на их земле.

В годы войны тысячи русских солдат убегали к чеченцам. Почему
именно к чеченцам, а не к другим горцам, воюющих против нас?
Да потому, что чеченцы по своей природе благородны, гуманны,
милосердны, верны долгу своему. Для наших солдат Чечня была
символом свободы, где нет "их сиятельства", "их
высокопревосходительства", где все равны и свободны, где
достоинство человека оценивается по его личной храбрости,
мужеству и благородству. Чеченцы как братьев принимали у себя
наших беглых солдат, всех людей, которые спасались от насилия
и несправедливости, притеснения, гонения, преследования со
стороны помещиков и властей на своей родине. Принимали всех,
невзирая на национальность и вероисповедание. В годы войны
наше командование часто предъявляло чеченцам ультиматум:
выдать беглых солдат, иначе будет уничтожен их аул. Однако
чеченцы их не выдавали. Они предпочитали смерть подлой измене.
И наши войска беспощадно уничтожали их аулы.

                       * * *

- Часто мы слышим разговоры досужих людей о том, что чеченцы,
по своей природе, лентяи, мол, они не любят трудиться,
непривыкшие жить под властью и законами ведут разбойничий
образ жизни, воруют, грабят, убивают, - начал Василий
Иванович. - Но позвольте спросить: а кто же тогда на каменных
скалах вырастил цветущие фруктовые сады, очищали землю от
густых вековых лесов? Если бы, как утверждают наши "мудрецы",
чеченцы жили, только лишь махая шашками, убивая друг друга,
добывая себе хлеб воровством, тогда этот народ давно вымер
бы!...

Они могут жить под властью и законами, но они не любят нашу
власть и законы. Чеченские законы не писаны по меркам
цивилизованных народов. Я говорю о народных обычаях. Эти
обычаи можно сравнить с могучим деревом, которое своими
корнями крепко обхватило все общество и каждого человека.
Обычай чеченцев обязывает, чтобы младший уважал и почитал
старшего, а старый считался с достоинством младшего. Любой
человек имеет право младшему по возрасту дать любое поручение
и потребовать его выполнения. Но тот же старший по возрасту
обязан прийти на помощь младшему, пожертвовать своей жизнью,
спасая его. Если в дом чеченца в гости придет даже кровный
враг, пока он в доме - для хозяина он друг и брат. Любой
гость, пока он живет в доме, считается главным, то есть члены
данной семьи обязаны быть готовыми выполнять его желания, а
в случае необходимости даже ценой своей жизни защищать его от
врагов. Если чужие люди убивают человека, который находится
в гостях, то кровную месть совершают не родственники убитого,
а хозяин дома, где убит гость. Если гостя обворовали, то
убытки возмещает хозяин. Но, если скажем, гость бросил
неприличный взгляд на женщин дома, в котором он находится, это
считается большим позором, и имя такого гостя во всем крае
произносят с проклятием. Для него закрываются двери всех
домов. Величайшим же позором в народе считается прикосновение
к чужой женщине и девушке. Мужчине, оскорбившему женщину
жестом или даже словом, нет жизни. В каких бы далеких аулах
он ни скрывался, все укажут на него пальцем, заклеймят
позором. И позор этот ложится не только на виновного, он
накладывает несмываемое пятно на весь его род. Мужчину,
который обманул или оскорбил девушку, отлучают от семьи.
Отверженный семьей, родственниками и обществом, гонимый всеми,
он скитается, пока не убьют его родственники оскорбленной
девушки.

Обычай обязывает чеченца не ронять честь и достоинство при
любых опасных обстоятельствах, даже если для этого надо
умереть. Ему говорят: не моргни даже глазом, если с тебя
сдирают кожу, разрывают на куски. Если за ним идет погоня и
она настигает его, через чужой аул он должен проехать
медленно, с гордо поднятой головой, чтобы все видели, что он
не трус. Эти обычаи не записаны, как европейские законы, но
они передаются из уст в уста и живут столетиями. Европейские
законы писаны и до всех доведены, но редко, кто их выполняет.
Цивилизованные народы оставили для себя много лазеек, чтобы
не выполнять их. А в кланах чеченских "варваров" и
"разбойников" каждый обязан уважать и выполнять свои неписаные
обычаи. Не оставлено ни малейшей щели для уклонения от них.

- Благородство чеченцев хорошо отражено в их былинных песнях,
- сказал Василий Иванович в заключение. - Знатоки чеченского
языка утверждают, что бедный по своему словарному составу этот
язык, будучи богатым художественными образами, специально
создан для песен, легенд и сказок. Главное содержание устного
творчества этого народа - осуждение трусости, жадности,
жестокости, вероломства, измены и, наоборот, - восхваление
дружбы, благородства, верности, мужества и уважения к женщине.
Прибавьте ко всему этому острый ум и веселый нрав чеченца. В
песнях ярко отражается их глубокое уважение и любовь к другим
народам. Если в песне один благородный, смелый и верный герой
- чеченец, вторым таким же героем является представитель
соседних народов или русский. Уважение к другим народам
проявляется у чеченцев даже в именах, которые они дают своим
детям: Орсаби, Чергезби, Соли, Геберто, Анди, Гумки, Турко,
Арби, Эдаг, Гуржи, Ноги, Эбзи, Газали1 и т. д. Потому так
обидно, что у чеченцев постепенно разрушаются прежние единство
и благородство.

1 Русский, черкес, аварец, кабардинец, андиец, кумык, турок,
араб, адыг, грузин, ногаец, абазинец, татарин.

Василий Иванович на время прекратил свой рассказ.

- Вы восхищаетесь, Василий Иванович, обычаями, которые присущи
народам, находящимся на стадии первобытного общества, - сказал
я осторожно. - Чтобы сохранить их за собой чеченцам следует
держаться на этой стадии. Но цивилизация делает свое дело.
Невозможно остановить колесо истории.

- Ага, я понял вас! - прервал он меня. - Вы намекаете, не хочу
ли я сохранить для чеченцев патриархально-родовое общество.
Нет, Яков Степанович. Все цивилизованные народы прошли через
этот этап. И тем, которые не прошли, предстоит пройти его. Я
- за цивилизацию, но решительно против того, чтобы ее штыками
и силой распространяли среди отсталых народов. Как нам
известно, европейские "цивилизаторы" оставили кровавые следы
в Азии, Африке, Америке, Австралии. Под лозунгом
распространения цивилизации они уничтожили там многие народы.
Но при желании у европейцев были возможности "цивилизировать"
аборигенов без насилия, без кровопролития. Например, открывать
школы, больницы, строить заводы и фабрики. Однако до сих пор
этого не сделало ни одно колониальное государство. Кроме того,
Яков Степанович, цивилизованному народу необязательно быть
безнравственным, раздробленным. Честность, верность,
благородство и мужество высоко ценились во все времена и у
всех народов и будут цениться всегда. Но наша администрация
вовсе не стремится сохранить у горцев эти ценности. Николай
Александрович Добролюбов в одной своей статье, написанной им
восемнадцать лет тому назад, очень хорошо показал ту политику,
которую проводили в Чечне Шамиль и наше правительство. С одной
стороны, наши генералы и чиновники, с другой - Шамиль и его
наибы приучили чеченцев к доносам и вероломству. Ту же
политику сегодня там продолжает и наша нынешняя администрация.
Тем не менее, что бы ни говорили наши мундирные моралисты,
чеченский народ ни на волосок не уступает другим народам.
Несомненно, это умственно развитый народ. Среди кавказской
интеллигенции уже много чеченцев. Учителя дают высокую оценку
чеченцам, которые учатся в школах и гимназиях. Господин
Семенов утверждает, что по своему умственному развитию и
общественной сознательности чеченец нисколько не уступает
нашему мужику центральных губерний. И как не удивительно, тот
же самый господин Семенов убежден в том, что чеченцы самые
дикие и жестокие люди. К сожалению, длинные языки подобных
людей оставляют вредные последствия. Такие разговоры порождают
ненависть между нами и местными народами.

                       * * *

- Как же нам жить в одном государстве, в одной стране при
таких взаимоотношениях? - решился я спросить.

- Придется жить, - сказал Василий Иванович.

- Неужели нет пути наладить их?

- Пути-то есть, но дело останется в мечтах.

- Простите, Василий Иванович, я не понял вас?

Мой собеседник посмотрел на меня и грустно улыбнулся.

- Дорогой Яков Степанович, если вы не понимаете меня, то наши
мундирные моралисты и подавно не поймут. Кажется, я уже
говорил, что неприязнь между нами и горцами - это плод
последних лет, вернее, плод политики нашего правительства. До
прихода нашей власти, в течение двухсот лет чеченцы жили
исключительно в мирных и дружественных отношениях с соседними
казаками. Ездили друг к другу в гости, вступали в родство,
перенимали лучшие обычаи и традиции. Тогда среди казаков не
было приставов, исправников и прочих чиновников, то есть не
было нашей власти. В лице своих соседей-казаков чеченцы видели
русский народ - миролюбивый, верный, добродушный. По-моему,
именно это, прежде всего, побудило чеченцев обратиться к
нашему правительству с просьбой принять их в состав
российского государства. Не изменились отношения между
чеченцами и казаками даже в первые годы войны с нами. Ведь
тогда сюда на Кавказ приезжали витязи, которые состязались с
такими же мужественными витязями белоснежных седых гор в
мужестве, храбрости и благородстве. Они знали, что чеченцы
ведут справедливую борьбу за свою свободу, и сочувствовали им.
Ведь и солдаты сами были угнетенными. После войны все
изменилось. Война и время унесли благородных витязей с той и
другой стороны. На смену Мансуру, Бейбулату, Шуаипу, Эски,
Талхику пришли Чермоевы, Курумовы, Мустафиновы, Чуликовы и
прочие ставленники наших властей. На место декабристов
Раевского, Муравьева, Ольшевского пришли Пулло, Евдокимов,
Барятинский, Лорис-Меликов и другие. Чеченцев оттеснили с
равнины в горы, на их самых лучших плодородных землях возвели
военные укрепления, народ лишили всяких гражданских прав.

- Тем не менее, чеченцев обвиняют в том, что они являются
возмутителями спокойствия в крае! - не вытерпел я.

- А кому хочется признаться в своем преступлении? Разве вы не
знаете колониальную политику европейцев? Сперва - священники,
вслед - войско, затем - колонисты. Первые обращают туземцев
в истинную веру, вторые захватывают их страну, а последние
поселяются на захваченных землях. Колонисту, который был на
своей родине безземельным и нищим, выделяют землю, отобранную
у аборигена, чтобы колонист был верным монарху, отечеству и
церкви, чтобы он помогал им управлять колонией. Человека,
который в метрополии задыхался внизу под всеми сословиями
общества, в колонии поднимают на одну ступень выше, сажают на
шею туземца. И церковь, и полицейские, и все неустанно
напоминают ему, что он выше туземца, что в колонии он - опора,
корень власти господствующих классов и если она падет, он
может лишиться дома, имущества и общественного положения.

- Одним словом, это делается, чтобы между народами не возникла
классовая солидарность!

- Безусловно. Однако колониальная политика в России дает
совершенно другие плоды. Вопреки воле царя, помещиков и
церкви. Здесь русские колонисты, переселившиеся добровольно
или переселенные насильственным путем на окраины империи,
привозят с собой передовую культуру или, как говорится, -
цивилизацию. Они порождают классовое сознание у темных и
невежественных туземцев. Постепенно последние осознают, что
русский царь и его власть - их враг, а угнетенный, как они
сами, русский народ - их друг и классовый брат. Потому на
окраинах империи русские и туземные трудящиеся вместе восстают
на борьбу против своего общего врага - царской власти. Таких
примеров в истории много. Больше того, многие туземцы, которым
наше правительство дало образование, чтобы сделать их опорой
своей власти на местах, перенимают идеи наших революционеров
и демократов, идут за ними. Короче говоря, Яков Степанович,
наш народ распространяет цивилизацию на окраинах России,
просвещает туземцев, которые столетиями находились в темноте.
Я радуюсь этому и горжусь этим.

- Однако единство народов... Власти не допустят это... -
проговорил я.

- А вы, я, и тысячи верных сынов русского народа, ради чего
существуем? Мы же требуем: всем землю, свободу и равенство!

- Говорить-то говорим, а толку-то нету. Сколько умерли,
погибли, мечтая о свободе...

- Яков Степанович, ну зачем такой пессимизм? Помнишь строки
Александра Сергеевича Пушкина, написанные им декабристам,
томившимся на каторге в Сибири:


    ...Не пропадет ваш скорбный труд
    И дум высокое стремленье...
    Придет желанная пора...
    Оковы тяжкие падут,
    Темницы рухнут - и свобода
    Вас примет радостно у входа
    И братья меч вам отдадут!


Вслед за ним я невольно прочитал ответ Одоевского:


    Наш скорбный труд не пропадет:
    Из искры возгорится пламя,
    Просвещенный наш народ
    Сберется под святое знамя.
    Мечи скуем мы из цепей
    И вновь зажжем огонь свободы,
    И с нею грянем на царей,
    И радостно вздохнут народы.


- Вот как! - хлопнул меня по плечу Василий Иванович.- Обратил
внимание:


    И просвещенный наш народ
    Сберется под святое знамя...


Что говорит поэт? Когда-нибудь русский народ восстанет против
проклятых царей и их продажной власти! Но он восстанет не
только ради своей свободы! Он не будет одинок в своей великой
борьбе за свободу, равенство и счастье! В этой борьбе он
станет во главу всех этих борющихся народов России. Во имя
своей и их общей свободы. И после победы:


    И радостно вздохнут народы...


Видал, не об одном народе говорит поэт, а о всех народах! Что
еще вам сказать? И наш народ и другие народы не те, какими
были сто лет тому назад. Они стали умнее и сознательнее. Они
добились отмены позорного крепостного права. Заставили
произвести реформу в государственных и общественных делах.
Освободительная борьба в России вступила в новую стадию. Новое
поколение революционеров действует не слепо, в их руках компас
революционного учения. Если декабристы в своей борьбе были
одиноки, то у нынешних революционеров огромная опора в народе.
В последние годы в России родилась новая классовая сила -
городские рабочие. Вы увидите, они скоро расшатают гнилое
здание царского самодержавия. Не падай духом:


    Мой друг, Отчизне посвятим
    Души прекрасные порывы!
    Товарищ, верь: взойдет она,
    Звезда пленительного счастья,
    Россия вспрянет ото сна,
    И на обломках самовластья
    Напишут наши имена!...


                       * * *

15 мая 1877 года.

Сегодня у меня состоялась одна удивительная встреча. Здесь,
в Грозном, работает учителем мой старый друг по университету
Евстигнеев Евгений Иванович. Мы болеем с ним одной болезнью
- демократией. Однако болезнь эту мы переносим по-разному. Я
похож на тихо помешанного, а мой друг - на буйного. Он
выступает открыто, старается всех заразить своей болезнью.
Выброшенный из Казанского университета, он приземлился в этом
провинциальном городке. Даже, находясь под строжайшим надзором
властей, и здесь он не может отказаться от своих страстей.

Сегодня я застал у него двух молодых людей - русского и
чеченца. Есть поговорка, что рыбак рыбака узнает издалека.
Менее чем через полчаса я узнал, что их взгляды совпадают. К
тому же не будь они единомышленниками моего друга, вряд ли они
приходили в этот дом.

Когда я вошел, спор их прервался. Но друг мой сообщил, что я
совершенно надежный человек. Затем он стал знакомить нас.

- Друзья, любите и жалуйте моего университетского друга
Абросимова Якова Степановича, - сказал он торжественно. - А
это, Яков Степанович, мой сосед, единомышленник и юрист
Максимов Петр Данилович. А вот молодой чеченец Овхад, наш
общий друг.

Стройный, смуглый, с тонкими чертами лица молодой чеченец
встал и слегка наклонил голову.

Когда мы расселись, Евгений Иванович начал расспрашивать меня
о делах революционного и крестьянского движения в России, о
которых я знал очень мало. Не получив от меня удовлетворения,
он заговорил на другую тему.

- Мы потом с тобой поговорим, Яков Степанович. Овхад - наш
высокий гость. По обычаю горцев, первая и главная забота -
гостю. Итак, дорогой Овхад, что привело тебя в город в такую
смутную пору?

Молодой чеченец кратко, но четко и ясно ознакомил нас с
положением в Чечне, об успехах и неудачах повстанцев, затем
сообщил, что он является ближайшим помощником Алибека, и он
приехал в город по поручению имама просить помощи у горожан.

- Чем мы можем вам помочь? - спросил Евгений Иванович.

- У угнетенных чеченцев и русской бедноты края - единая
судьба. Имам призывает их под свое знамя, на борьбу против
нашего общего врага - царской власти.

Глаза моего друга засверкали. Он вошел в свою стихию.

- Замечательно! Мы, социалисты-народники, полностью
поддерживаем ваше восстание и готовы помочь ему словом и
делом. Правда, наша организация малочисленная и состоит пока
из семи человек. К сожалению, в городе мало рабочих, а
интеллигенция паршивая. Мы начали большую работу в армии.
Среди солдат много сочувствующих нам. Скоро у нас будет
крепкая, мощная организация. Но и сегодня мы готовы поддержать
любое выступление против самодержавия. Так что, мой юный друг,
ты можешь заверить имама о нашей полной солидарности с
восставшими чеченцами...

Максимов прервал ораторствующего Евстигнеева.

- Ваш ответ необдуманный, Евгений Иванович, - сказал он. -
Овхад пришел к нам по серьезному делу. Решается вопрос о жизни
и смерти. Если мы дадим слово и не сдержим его, это,
во-первых, принесет непоправимый вред повстанцам, а во-вторых,
чеченцы навсегда потеряют доверие к нам.

- А мы сдержим свое слово! Здесь нет ничего трудного или
неисполнимого. Сегодня же ночью мы напишем прокламации с
призывом к горожанам поддержать восставших чеченцев. Как жаль,
что у нас нет типографского станка! Хотя бы старенького.
Ничего, сядем все четверо, от руки быстро напишем. Скажу вам
прямо, Овхад, вы слишком поздно обратились к нам за помощью.
Надо было привлечь нас к подготовке восстания. Мы бы здесь
убили начальника области и иже с ним нескольких высших
чинов...

Но Максимов опять одернул моего друга, готового ринуться в
бой.

- Ну что вы, Евгений Иванович? Вы хотите за одну ночь поднять
народ? Для этого требуются серьезные причины и длительная
подготовка. Да и опытные руководители.

- Причин у нас предостаточно: наша бедность, нищета, бесправие
и несправедливость властей. А руководство восстанием возьмет
на себя наша организация социалистов-народников. Между прочим,
надо придумать ей название...

- Бросьте свои бредовые рассуждения, Евгений Иванович. Надо
смотреть на вещи трезво. Я не сомневаюсь в том, что русское
население глубоко сочувствует восставшим чеченцам. Но в данный
момент, в данных обстоятельствах оно не поддержит восстание.

- Почему? - искренне удивился мой друг.

- Разве вы не видите, какую пропаганду развернули власти и
духовенство в печати и церквях?

- Ну и что же? Такая пропаганда нисколько не помешала русским
мужикам, татарам, башкирам, мордве, марийцам, чувашам и другим
народам совместно бороться против самодержавия!

- Между чеченцами и названными вами народами большая разница.

- Например?

- Здесь русское население поселено на отобранных у чеченцев
землях. Хотя и их поселили на них насильственным путем.

- Но милостивый государь, в Башкирии тоже совершили такой же
акт. Тем не менее тамошние русские и башкиры всегда совместно
поднимаются против самодержавия!

Максимов посмотрел на моего друга и глубоко вздохнул.

- Дорогой Евгений Иванович, вы не учитываете исторические
моменты. Колонизация других окраин империи у нас произошла в
мирных условиях. Если и было сопротивление, то
кратковременное, и оно превращалось в войны. Даже в тех
местах, где нам оказывали сопротивление, давным-давно забыли
о вражде. Ибо после этого прошло несколько столетий. До
укрепления царской власти на Тереке, чеченцы и казаки тоже
выступали совместно против нее. Например, во время восстания
Булавина. Тогда объединенные отряды казаков и чеченцев осадили
Кизляр. До и после этого события - много случаев, когда
чеченцы и казаки совместно выступили против внешних врагов.
Однако в последние годы, во время подавления освободительного
движения горцев, наше правительство возвело кровавую стену
между этими двумя народами. С обеих сторон погибли сотни тысяч
людей. Рядовые горцы и русские крестьяне. Если прислушаться,
на той и другой стороне нет ни одной семьи, из которой война
не унесла отца, сына или мужа. Естественно, оба народа не
виновны за эту войну и нанесенные ею раны. Вся вина ложится
на господствующие классы и их власть. Наши мужики не
добровольно идут на службу в царскую армию, не по своей воле
идут они сжигать чеченские аулы. Им дают в руки оружие и
насильно гонят сюда. А с другой стороны, Шамиль и его
духовенство вбивали мысль в голову горца, что их аулы сжигают
христиане, что они - враги ислама, что того, кто убивает их
или будет убит ими, Аллах приблизит к себе. После войны прошло
восемнадцать лет. Ее раны еще сохранились в сердцах людей. Еще
свежи могильные холмы тех, кто погиб в этой войне. Обе стороны
хотят забыть былую вражду, но власти со своими провокациями,
клеветой, грязными делами постоянно обостряют ее. Чтобы забыть
мрачное прошлое, необходимы дружба и единство между двумя
народами, чтобы они осознавали единство своей судьбы и своих
целей, чтобы поняли, что у них общий враг - царь и его
приспешники, что в борьбе за свободу они должны объединиться,
но для этого требуется время. Это случится не за год, не за
десять лет. Кроме того, власти не допустят, чтобы народы
подружились, породнились и объединились, пока не победят силы
и идеи социалистов. Больше того, мне кажется, что только
пролетарский класс способен вооружиться нашими идеями,
объединить людей и народы в борьбе за свободу и вести их к
победе. До тех пор наша борьба останется безуспешной.

Евгений Степанович глубоко задумался.

- Значит, Петр Данилович, по-вашему выходит, что мы,
социалисты-народники и крестьяне ведем напрасную борьбу?

- Я этого не говорил. Борьба за свободу и жертвы в этой борьбе
не бывают напрасными. Каждое восстание, каждая революция, даже
поражения расшатывают, ломают опоры господствующих классов,
учат и готовят народы к новой борьбе.

Овхад встал, заложив руки за спину, медленно прошелся по
комнате. Сказанное Максимовым не было для него новостью. Он
сам много задумывался над этим. Может, он не знает столь
много, как Максимов, но тоже читал работы Маркса, Герцена,
Чернышевского. Несмотря ни на что, терять надежду на помощь
горожан не хотелось.

- Значит, в этой борьбе мы останемся одни...

- Нет. Во всех губерниях России вспыхивает пламя борьбы.

- Я имею в виду, в нашем крае.

- Что же делать, Овхад, так сложилась историческая обстановка.
Мы не можем оказать вам действенную помощь и еще по другим
причинам. Администрация области уже перехватила инициативу.
В Грозном и Чечне сосредоточено огромное число войск. С одной
стороны городскую бедноту держат под строжайшим контролем, а
с другой - среди горожан и казаков ведется усиленная
пропаганда, направленная против чеченцев. В этой пропаганде
особое место отводится войне с турками. Она сильно влияет и
на умы русского населения. Во-первых, она несправедлива с
обеих сторон. Оба правительства преследуют одни и те же цели
- захватить чужие территории, поработить народы. Но с другой
стороны, какими бы коварными не были цели царского
правительства, эта война поможет народам Балканов освободиться
из-под ига турецких феодалов и создать свои независимые
государства. Вот почему наши солдаты воюют от души. В то же
время, та же война служит в руках правительства верным козырем
и против чеченцев. Оно распространило слухи, что чеченцы
являются наемниками турок, и что они преднамеренно подняли это
восстание. Одни верят этой лжи, другие не верят. Но и те и
другие тоже не хотят выступить на стороне чеченцев, ибо знают,
что любое восстание здесь - на руку туркам. Хотя царь и его
власть очень жестокие, тем не менее никто не хочет, чтобы
турки были здесь, даже на один день. Потому что власть
султана, наверняка, будет еще более жестокой, чем царская,
больше того, эта власть чужого народа и чужой религии. И
церковь тоже прожужжала всем уши. Мужик боится, что будет
отречен от своего бога, церкви и обращен в другую веру. Кроме
того, он боится, что с помощью тех же турок чеченцы могут
изгнать его из этого края. Вот по этим и многим другим
причинам здешние жители не могут поддержать ваше восстание.

Овхад сел на свое место и положил руки на стол.

- Вы же хорошо знаете, Петр Данилович, что мы не хотим над
собою ни чью власть, - сказал он тихо. - Если мы боремся
против русского царя и его власти, это отнюдь не значит, что
мы не любим русский народ, враждуем с ним. Если наши предки
в критические для них моменты обращались за помощью к
турецкому султану, не думайте, что они хотели попасть под его
власть. У нас нет ничего общего с турками, и они не оказали
нам помощь даже ломаной копейкой. Как и всегда, и ныне тоже,
мы восстали ради нашей общей свободы.

- Это мы хорошо знаем, Овхад.

- Вы-то знаете это, Петр Данилович. Эту правду должны знать
и горожане, все русские. Мы хорошо знаем о той дикой
пропаганде, которую ведут власти и духовенство против
чеченцев. И горожане поверили им, взялись за строительство
обороны города. Я понимаю, что по тем причинам, которые вы
приводили, горожане не могут поддержать нас вооруженным
восстанием. Но вы можете поддержать нас политически и
морально. Доведите до русского населения края правду о нашем
народе, скажите ему о нашем тяжелом, безвыходном положении,
о том, что наши судьбы с ними одинаковы, а цели и стремления
едины. Даже если нам удастся взять город, им нечего бояться.
Мы восстали против царской власти, а не против русского
народа, мы воюем с царскими войсками, а не с мирным
населением, женщинами, детьми и стариками.

Я смотрел на этого молодого человека и думал: иметь бы этому
свободолюбивому и мужественному народу несколько сот вот таких
просвещенных людей. Вот тогда, действительно, туго пришлось
бы здесь царским ставленникам!

- Я еще раз повторяю, - продолжал Овхад, - вы можете
поддержать нас морально и политически. Пусть горожане
откажутся работать на строительстве обороны города, организуют
массовый протест против жестоких карательных мер в Чечне. Вы
знаете, что в прошлую войну на сторону чеченцев переходила
масса русских солдат, даже офицеров. Знаете, как они храбро
и бескорыстно сражались и гибли за нашу свободу. Знаете, с
каким глубоким уважением и восхищением относились к ним
чеченцы. Благодарный наш народ вечно будет хранить в своем
сердце этих великих сынов русского народа. В самом начале
нынешнего восстания из крепости Герзель три русских солдата
совершили побег на нашу сторону. Одного убили, второго
поймали, только одному удалось перебежать к нам. Он руководит
одним из повстанческих отрядов. Смелый, мужественный командир!
Этот пример говорит, что и среди нынешних русских солдат
имеется много сочувствующих нам. Разъясните им, что мы
сражаемся за нашу общую свободу, против нашего общего
угнетателя, что мы их примем в свои ряды как родных братьев,
как братьев по оружию.

То ли его образумила умная отповедь Максимова, то ли горячая
речь Овхада, мой строптивый друг Евгений Иванович слушал
теперь серьезно и внимательно.

- Хорошо, Овхад, - сказал Максимов. - Передай имаму, что мы
сделаем для вас все, что в наших силах.

- Позвольте мне напоследок сказать несколько слов, - обратился
Евгений Иванович к Овхаду. - Если подумать серьезно, то
действительно мы попали в трудное, сложное положение. Вы
говорите, чтобы мы уговорили население отказаться от
строительства обороны города. Но кто даст нам гарантию, что
в случае захвата города имам и его сподвижники не нарушат
слово и повстанцы не устроят резню и грабеж? Ты, Овхад,
человек цивилизованный и наш большой друг, мы тебе верим,
как-то трудно верить остальным...

Молодой чеченец, гордо вскинув голову, посмотрел на моего
друга своим пламенным взглядом. Этот взгляд показывал, что
слова тут не нужны. Он сам был залогом верности и
благородства.

- Уважаемый Евгений Иванович, - заговорил он спокойным
голосом. - Имам Алибек-хаджи не учился в университетах. Он
даже не знает, что это такое. Я не уверен даже в том, что он
знает простую арифметику. Ему всего лишь двадцать шесть лет,
но он окончил несколько своеобразных университетов, о которых
европейские академики и понятия не имеют. Он видел жестокую
нужду, в которой живут все народы между Чечней и Меккой,
несправедливость, которую чинят над ними, их мечту о свободе.
Имам Алибек-хаджи в университетах не учился, он и не дипломат,
но слово его будет выше и тверже, чем слово любого царя и
дипломата. Если наши люди причинят зло хоть одному мирному
человеку в любом месте, не говоря уже об этом городе, я
добровольно предстану перед вами, чтобы вы меня предали самой
позорной смерти.

Сказанное молодым чеченцем спокойно, без витиеватости, не
оставляло места сомнению в том, что он с имамом сдержит свое
слово. Мне очень хотелось помочь ему и своим друзьям. Но я еще
раньше принял решение не останавливаться в городах, а все
время находиться в Чечне, поближе к восстанию.


                      ГЛАВА XV

                 ТРУДНЫЙ МОМЕНТ

                          О, для того ль мы вновь восстали,
                          Чтоб снова в землю нас втоптали?
                          Нет! Нынче надо нам, друзья,
                          Иль победить, иль умереть!

                               Ш. Петефи. Стыд поражений...

                             1

В доме Алимхана, в комнате для гостей с низким потолком и
маленькими окошками, на коврах и кошмах, которыми были устланы
глиняные нары и земляной пол, по-восточному поджав под себя
ноги, разместившись в тесноте, сидело человек двадцать. Лампа
со стеклом, поставленная на вбитую в стену дощечку, не слишком
освещала комнату. Как ни душно было, люди не только не снимали
с себя черкесок, но даже не расстегивали вороты бешметов.

В распахнутое маленькое окошко заглядывал скользящий в небе
под звездами полумесяц.

Беседы здесь велись открыто, без всякого опасения. Люди,
отступившие вместе с Алибеком в Симсир, как зеницу ока
охраняли аул. Около ста аварцев и примерно столько же чеченцев
были готовы лечь трупами, чтобы не дать упасть ни одному
волосу с головы имама. Помощники Алибека отдали распоряжение
не впускать в аул и не выпускать из него никого, будь он даже
из ближайших родственников самого имама.

На нарах на почетном месте сидели в тесном ряду Солтамурад,
Хуси-хаджи и векилы от салатавских аулов - Дилыма, Алмака,
Буртуная, Миатли. На полу в переднем ряду разместились
Сулейман, Янгулби, Губха, Тозурка, Косум, Нурхаджи, а за ними
- молодежь.

Алибек сидел среди молодых, за ним стояли его братья Алимхан
и Ала-Магомед, беглый солдат Елисей. У одних собравшихся в
комнате лица были понурые, у других - сердитые. Приглашенные
Алибеком векилы от соседей, чувствуя себя неловко, сидели
молча, опустив головы, лишь изредка поднимая глаза из-под
мохнатых папах.

- Вы говорите, что у вас за спиной стоят царские войска? -
стальным звоном звучал голос Алибека. - А разве вы не подумали
об этом, когда давали нам слово? Думали, что в Дагестане нет
ни одного солдата? Я уже не говорю об обещании почитаемых у
вас там, как настоящих мужчин, Жапар-хана, Махти-бека,
Батал-бека, Муртаз-Али и старого Абдурахмана поднять в день
нашего восстания весь Дагестан. Отпрыскам князей и царских
генералов я всегда мало верил. Но мы-то с вами всегда были
добрыми соседями, делили друг с другом радость и горе, ели
сискал с одного стола. Если бы вы сдержали свое слово, сегодня
наше общее дело не было бы зажато в этот уголок. Если бы вы
не ждали, навострив уши, что же скажет Гази-Магома из
Истамула, власти не могли бы перебросить сюда войска из
Дагестана. Да и не только войска, но также те четыре тысячи
андийцев, которые вместе с ними пришли драться с нами. Разве
такими бывают соседи?

Известный своей отвагой дилимовский Мусакай Ганжоев приподнял
свою мохнатую папаху и рукавом черкески вытер со лба пот.

- Ты не прав, Алибек, предъявляя нам столь тяжкое обвинение,
- сказал он, расстегивая два верхних крючочка ворота. - Не
наша же вина, что некоторые дагестанские вожди держат ухо к
Истамулу, не сдерживают своего слова и что андийцы с царскими
войсками пришли в Чеберлой. По правде говоря, мы и сами
сомневаемся в верности некоторых наших вождей. Они - потомки
ханов и беков. Ни в шамилевские времена, ни при царской власти
жиру на их животах ни сколько не убавилось. Между нами и ими
такое же расстояние, как между небом и землей. Мы, как и вы,
бедняки, а они люди богатые. То, что ищем мы с вами, у них
есть. Они хотят заключить в свои объятья весь мир, а мы ищем
кусок сискала. В первый же день, как ты начал дело, мы, двести
человек, против воли наших вождей, последовали за тобой. Одни
андийцы выступили против тебя, другие за тебя. А ведь то же
самое случилось и с вашими чеченцами. Ведь ты отступил в горы
потому, что тебя не приняли равнинные аулы? Больше того, разве
некоторые из них не пошли против тебя? Или не твои чеченцы в
Дарго, Белгатое и Центорое готовятся выступать против тебя?
Уж ты не говори так, Алибек-хаджи. Не зря говорит поговорка
предков, что даже пять пальцев руки неодинаковы. Везде есть
хорошие и плохие, смелые и трусливые, друзья и враги. Особенно
в наше время.

- Плоскостные аулы, о которых ты говоришь, не присоединились
к нам или выступили против нас под угрозой царских войск, -
возмущенно заговорил Алибек. - Я считал, что в Дагестане,
Сванетии и Абхазии я вел переговоры с настоящими мужчинами и
друзьями. Но в отношении ваших вождей я, оказывается,
ошибался!

- Давайте не будем искать ошибки друг у друга, - попытался их
примирить Солтамурад. - Прошлого не исправить.

- Что вы от нас хотите, Алибек-хаджи? - заговорил молчавший
до этого алмакинский векил. - Мы готовы оказать помощь,
которая нам под силу.

Справедливый упрек Мусакая остудил Алибека, и в душе он
раскаялся за проявленную грубость.

- Извините меня, Мусакая, - сказал он уже мягче, - я не должен
был в собственном доме так говорить с гостями. Однако над
нашим общим делом нависла серьезная угроза, и она заставила
меня забыть о долге хозяина. Но обидно, что ваши вожди не
сдержали своих слов. Наши предки в трудные для вас моменты
всегда протягивали вам руку помощи. Кто приходил к нам
голодным, мы кормили его. Кто бежал от деспотии ваших князей,
находил убежище за нашей спиной. Мы никогда не заставляли вас
повторять призыв о помощи, сразу приходили к вам поддержать
вас в трудную минуту. Тем же отвечали и вы нам. Но нынче вы
не сдержали слово...

- Оставь прошлое, Алибек-хаджи, - сказал Солтамурад опять.

- Мы еще могли бы надеяться на успех, если бы в Дагестане
началось восстание, - продолжал Алибек, не обращая внимания
на замечания. - Ожидания его помощи напрасны. Теперь вся
надежда на вас, Мусакай. Если в эти два-три дня поднимутся
соседние с нами ваши аулы, вы уберете с нашего пути войско из
Хасав-юрта. Если оправдаются наши надежды в Андии, то власти
вынуждены будут увести обратно в Дагестан половину своих войск
из Чеберлоя. Ичкерийские аулы, которые не присоединились к
нам, думают, что они избежали расправу властей. Однако,
говорят, что инарла Свистунов - жестокий человек. Если он
начнет их наказывать, то они тоже вынуждены будут укусить. И
если нам удастся продержаться месяц, я надеюсь, что восстанет
весь Дагестан. Поэтому, Мусакай, если вы не хотите, чтобы нас
уничтожили, поднимите в течение двух-трех дней ваши аулы. Я
прошу вас, наши соседи-аварцы, высказать прямо, без лицемерия,
что вы будете делать?

И без того чувствовавшие себя виноватыми, салатавцы, не
раздумывая долго, тут же ответили на вопрос Алибека.

- Либо вместе победим, либо вместе погибнем. Мы не можем
опозориться, оставшись равнодушными свидетелями ваших бед. С
Божьей помощью, после завтрашнего дня мы возьмемся за оружие.

Когда гости разошлись, в комнате остались Солтамурад,
Хуси-хаджи, Косум, Нурхаджи, Абдул-хаджи, Янгулби и Тозурка.

- Теперь, братья, хватит нам сидеть в этой глуши да жевать
сискал, - сказал Алибек, проводив гостей и присаживаясь рядом
с Солтамурадом. - Абдул-хаджи, и ты, Хуси-хаджи, сейчас же
отправляйтесь в Махкеты. Возвращайся, Сулейман, в Центорой,
а Губха - в Гуни. Даже жертвуя своими жизнями, вы должны
поднять там все аулы. Очевидно, первым сюда прибудет отряд из
Кешень-Ауха. Он не слишком велик, но вместе с ним еще двести
кумыкских милиционеров во главе с Мусой. Поскольку
приближается опасность, необходимо срочно укрепить аул. Завтра
с утра надо всем мужчинам выйти с топорами и лопатами. Нужно
разослать людей в равнинные аулы. Пусть хоть не выступят
против нас, если уж не могут к нам присоединиться. А теперь
спать. Завтра много дел.


                             2

Гости разошлись по домам братьев Алибека и своих друзей. Когда
Алибек вошел в калитку, огромная мохнатая серая овчарка
зарычала на него, но, узнав хозяина, завиляла пушистым
хвостом, вывалила язык и, ласково повизгивая, бросилась
навстречу. В окне тускло горел затемненный свет лампы. Ласково
отогнав собаку, Алибек тяжело поднялся на приземистое крыльцо,
слегка приподнимая, чтобы она не заскрипела, осторожно открыл
дверь и вошел в комнату. Он увеличил свет керосиновой лампы,
наклонился над женой и дочерью, спавшими в постеленной на
глиняном полу постели.

Маленькая трехлетняя Сехабу лежала, распластав черные, густые
волосы на подушке, набитой отходами шерсти, раскинув в стороны
ручонки, стянув до подбородка старое ветхое одеяло. В едва
заметной улыбке замерли ее пухлые губки. Узкие ноздри слегка
раздувались при каждом дыхании. Алибек нагнулся и отодвинул
легшую ей на глаза челочку.

Зезагаз, которая легла рядом с дочерью не раздеваясь, уже
уснула. По ее усталому лицу было видно, что она долго ждала
возвращения мужа. Вот уже два месяца, как Алибек не находил
времени внимательно взглянуть на жену. А за этот короткий срок
в лице Зезагаз произошли разительные перемены. Щеки впали, нос
стал тоньше. Вокруг глаз легли темные круги, а по обе стороны
от них к вискам прочертились тоненькие морщины. По телу
Алибека пробежал озноб, когда он увидел в ее висках несколько
седых волос. Зезагаз всего двадцать три года. Она моложе
Алибека на три года. И в этом возрасте - седина... Неужели в
ее сердце больше страданий, чем у Алибека? Страданий, которые
она не может ни перед кем выплакать и терпеливо переживает в
одиночестве?

"Что же с ними станется? - подумалось Алибеку. - С ними и с
нами всеми?.."

До сих пор он не задумывался над тем, что у него нет сына. У
его отца их было шестеро сыновей, ни одной дочери. Поэтому
родители радовались, когда у их сыновей родились первые
девочки. Теперь Алибек ощутил в своем сердце мороз, как будто
оно превратилось в лед. У него нет детей, кроме одной дочери.
И ему суждено уйти из мира, не оставив после себя
наследника...

Проснувшаяся от глубокого вздоха Алибека Зезагаз испуганно
вскочила и жутким взглядом уставилась на мужа. Потом с
облегченным вздохом бросилась в объятия Алибека. Прижав ее к
себе, Алибек почувствовал, как на его груди учащенно бьется
ее сердце. Худые плечи ее мелко задрожали. Зезагаз беззвучно
плакала...

- Ты что это, Зезагаз? - спросил Алибек, нежно поглаживая ее
голову.

- Я плохой сон видела... - дрожащим голосом произнесла она.

- Сны ни о чем не говорят. Что только не увидишь во сне. И
хорошего, и плохого. Иди, ложись.

- Накормить тебя? - спросила она мужа. - Есть холодное кислое
молоко и новоиспеченный сискал.

- Не надо. Лучше ложись и отдыхай. Я немного поработаю.

Женщина приняла с рук мужа оружие и черкеску и повесила их на
гвоздь, вбитый в стену. Сняв с себя мягкие сапоги и бросив на
подоконник папаху, он подошел к стене, ниши которой были
устланы жейнами. Он взял с нижней полки чистую тетрадь,
глиняную чернильницу и тростниковую ручку, поставил лампу на
подоконник и сел на нарах, поджав под себя ноги. Он должен
сегодня же ночью написать несколько писем в равнинные аулы и
к добровольцам из чеченцев и соседних народов, организованным
и подготовленным властями против повстанцев.

Алибек сидел долго, не зная, как начать. Каким словом
обратиться к ним. Назвать их "братьями" или "друзьями"?

Против повстанцев объединились богачи всех аулов: Чермоев
Орца, Мустафинов Давлет-Мирза, Саралиев Бача, Момаев Хота,
Ойшиев Чомак, Чуликов Уллуби. Перешли на сторону властей
десятки таких же богачей и их родственников. С ними заодно и
менее имущие, но довольные своей сытостью всякое жулье и
грабители, которые ради наживы готовы стащить саван с мертвых
родителей. Вся эта шайка тянула за собой членов своих тейпов.

Как к ним обратиться, если в их сердцах нет ни человечности,
ни жалости?

Если аварцы не сдержат данного ими сегодня слова и если не
восстанут окрестные Веденские аулы, не останется никаких
надежд на успех. Да что там успех - ему придется закрыться
здесь, в Симсире, и приготовиться к смерти. Не осталось ему
пути к спасению. Бежать-то, конечно, можно. И бегать, и
прятаться, спасая свою жизнь. Пока от старости не зачахнешь
и не умрешь. Но Алибеку-то нужна не собственная жизнь. Не ради
себя он давал клятву вместе с Кори и друзьями. Они же о
свободе мечтали. Свободе всего народа. Всех народов.

Не напрасно ли то, что начато им?

После долгого раздумья он отвечает самому себе. Нет, не
напрасно! Они ведь не одиноки в этой борьбе. Ведь не одни
народы этих гор поднялись на эту борьбу. В России же сами
русские выступают против царя. И это говорит Берса не впервые.
Он же говорил, что они поднимались десятки, сотни раз. Говорят
даже, что эта борьба идет и в других странах. За свободу,
равенством справедливость. Они тоже поднимаются вновь и вновь,
несмотря на то, что терпели поражение десятки и сотни раз; их
бросали в тюрьмы, топили в крови, вздергивали на виселицы. За
поколением - поколение. Каждое новое поколение вступало с
врагом в более яростную схватку, с еще большей верой в победу.
Берса уверяет, что народы рано или поздно одержат победу. Но
до этого многим придется пасть в этой борьбе. Через их трупы
лежит путь к свободе. Борьба, борьба, непрерывная борьба!
Бороться, не отступая перед силой и опасностями. Только тогда
можно победить несправедливость. Вот если бы все народы в этом
государстве поднялись одновременно, говорил Берса, они бы за
один день скинули с себя царский гнет, но власти не дадут им
объединиться. Натравливают народы друг на друга. Разжигают
вражду между ними.

Только теперь дошли до сознания Алибека слова Берсы. Как
добиться единства всех народов, когда не могут объединиться
здесь соседние народы? И уговор между дагестанцами и чеченцами
нарушился, лишь только до дела дошло. Не помогают сейчас
восставшим ни их братья ингуши, ни осетины, ни кумыки.
Наоборот, их представители прибыли сюда, чтобы пролить кровь
восставших. Выходит, что власти вот так натравливают народы
друг на друга, разжигают вражду между ними. Разве Алибек имеет
право обвинить соседние народы, когда свои же, чеченцы, больше
того, его сородичи, преследуют его по пятам? Значит, не
принадлежность к одному народу и даже тейпу делает людей
братьями, не говоря уже о принадлежности к одной вере. Разве
станут ему братьями Орцу, Чомак, Хорта и подобные им сотни
других чеченцев. У них иные братья: инарла Свистунов, Мелик,
полковник Нурид, Авалу, и прочие богатые и могущественные. У
него, Алибека, тоже другие братья: бедняки чеченцы, аварцы,
русский солдат Эльса и мужик Мишка, все те, которые с первых
же дней делят с ним трудности и невзгоды.

Что-то печальные мысли лезут сегодня ему в голову. Неужели это
отчаяние? Оставляет ли его мужество? Или слезы жены размягчили
его сердце? Да, дела плохи, почти безнадежны. Но не надо ныть.
Как говорится, один раз родился и один раз умру. То, что он
не успеет сделать, доделают потомки. Кому-то надо принимать
на себя удар, проливать свою кровь, иначе народ не добьется
свободы. Пусть погибнет он, погибнут тысячи подобных ему, но
народ-то остается. Народы остаются. И кто знает, может,
когда-нибудь они объединятся и поднимутся вместе. Когда
осознают эту необходимость. Когда не такие, как он, а
по-настоящему умные люди встанут во главе их. И все-таки плохи
дела. Хоть бы эти проклятые турки чуть продвинулись, может,
тогда половину здешних войск увели бы на этот фронт. Но разве
они когда-нибудь побеждали русских? А теперь и подавно не
победят. Кори же говорит, что их силы ничтожны по сравнению
с прежними. И еще лезут в драку! Не видят свое ничтожество.
Видимо, что-то оспаривают. Но уж во всяком случае не ради
бедняков воюют. Трудно постигнуть прихоти царей. Каждый так
и старается проглотить весь мир. И каждый выставляет себя
невинным. Сваливают всю вину на другого.

Алибек обмакнул тростниковую ручку в чернила и наклонился над
тетрадью.


"Братьям гехинцам салам-маршалла!1 Мы восстали, чтобы
освободить наш народ от гнета и несправедливости царских
властей. Мы все страдаем одинаково, но когда мы поднялись на
борьбу, сторонников наших оказалось мало. Холуи властей одних
из вас подкупили, других запугали. Только борьба победит
несправедливость. Если вы будете отлеживаться, никто не
преподнесет вам свободу. Мы проливаем кровь, а вы остаетесь
в стороне. Неужто вы продались властям вместе с почетными
людьми ваших аулов, или в ваши сердца вселилась трусость? Куда
девались воспетые в чеченских песнях отвага и мужество
гехинцев? Ваши братья, поклявшиеся отдать свои жизни во имя
нашего общего дела, призывают вас на помощь. Через три дня уже
будет поздно. И тогда вдовы и сироты проклянут вас.

                  Имам Алибек-хаджи, сын Олдама, из Симсира"


1 С а л а м - м а р ш а л л а - мир и здоровье.

Внимательно перечитав написанное и осторожно выдернув лист из
тетради, отложив его в сторону, Алибек принялся за второе
письмо.


"Нашим единокровным братьям чеченцам и ингушам!

Месяц назад мы поднялись против власти, но не в корыстных
целях. Мы поднялись против гнета, царящего над нашим с вами
народом. Доведенные до отчаяния крайней нищетой, мы поднялись
добиваться справедливости и куска сискала для детей. Но вы,
вместо того, чтобы поддержать нас, пришли проливать нашу
кровь. Неужели вы не знаете, кому вы служите? Вы же оберегаете
царских генералов, офицеров, богачей. Вас же они послали
против нас обманом или угрозами. Ведь вам сказали, что
воздадут наградой за каждого убитого или плененного из нас.
За службу генералу против нас вам установили плату. Деньги,
которые вы получаете, запачканы кровью. Неужели вы хотите
пользоваться ими? Зачем вы продались? Зачем вы позорите свой
народ? Вы же не только поступили по-предательски, вы же пришли
за деньги убивать своих братьев. Гоните из своих сердец
шайтана и предательство. Опомнитесь, пока руки ваши не
обагрены кровью. Опомнитесь и присоединяйтесь к нам. Знайте,
что тот, кто сознательно идет против своего народа, тот
предатель. Если вы будете продолжать предпринятое вами,
проклятье народа и ваших потомков да будет вашим уделом!

                  Имам Алибек-хаджи, сын Олдама, из Симсира"


                             3

Алибек хорошо знал, что его зажимают в кольцо окружения. Он
понял сразу, как только генерал Свистунов двинулся вверх через
Шали, с какой целью идет он в Ичкерию. Узнал и о том, что
отряд подполковника Григорьевича готовится к продвижению вдоль
Ярыксу до Зандака.

Но сил для сопротивления у Алибека не было. Он решил: если
придется погибать, дорогой ценой отдать свою жизнь и жизни
товарищей.

Он вывел для укрепления аула оставшихся с ним бойцов: около
ста аварцев, с полсотни чеченцев, одного солдата и всех
жителей Симсира. Со стороны горы Ишхой-Лам опасности не было.
Закрыть надо было две дороги, ведущие вниз от Дилима и вверх
в Зандак. Работой по обороне села руководил Солтамурад. На
обоих подступах к аулу построили завал из срубленных деревьев.
Вокруг аула, над высокими обрывами вырыли окопы и прикрыли их
снаружи бревнами.

Без передышки работали женщины и дети. Жителям было запрещено
выходить из аула и впускать в него постороннего без
письменного пропуска имама.

Раздавшиеся вдруг с противоположного гребня пушечные выстрелы
заставили их прервать работы. Над Зандаком, на возвышении за
лесом, взметнулся синий дым. С небольшими интервалами грохот
продолжал повторяться.

- Уже дошли, собаки! - сплюнул в сторону стоящий рядом с
Алибеком Солтамурад. - И зачем бьют по Зандаку? Ведь
зандаковцы вели себя смирнее овечек.

Приложив к глазам подзорную трубу, с которой никогда не
расставался, Алибек стал наблюдать за Зандаком.

- Не знаю. Видимо, зандаковцам навязали что-то неприемлемое,
и они воспротивились.

Алибек опустил подзорную трубу, подозвал к себе своих
помощников и отдал им короткое приказание.

- Поставьте на дорогу из Дилима человек двадцать, а все
остальные пусть займут оборону с этой стороны. У нас еще есть
время. Женщины и дети пусть подносят камни к обрывам. Будьте
готовы в любую минуту встретить врага.

Вскоре со стороны Зандака показались всадники, скачущие во
весь опор по узкой дороге, оставляя за собой длинный шлейф
густой пыли. Когда они приблизились на расстояние выстрела,
защитники аула, приняв их за разъезд кумыкской милиции, взяли
каждого под прицел. Скачущий впереди всех всадник отделился
от остальных, начал кричать, усиленно махая руками.

- Вот тебе на! Да это же мулла Нуркиши! - узнал его один.

Взяв с собой Солтамурада, Алибек направился к переднему посту
навстречу Нуркиши и Джанхоту. Постаревший и похудевший в
последние годы Нуркиши согнулся, как дуга лука. Прежде чем
приступить к делу, с которым пришли, Нуркиши напомнил Алибеку,
что они не только принадлежат к одному тейпу, но и не столь
дальние родственники; более того, Олдам является одним из
самых уважаемых и дорогих его сердцу людей.

- Тот, кто сегодня не с нами, он мне не родственник, - прервал
Алибек излияния муллы.

- Как мы можем быть с вами, когда вы восстали против властей?
- завизжал Нуркиши. - Мусульманин ли, христианин ли - все
падишахи поставлены над нами волей Всевышнего. Тот, кто
поднялся против царской власти, поднялся против Бога...

- Бросьте свои сказки, - остановил его Алибек. - Лучше говори,
с чем вы пришли. Нам некогда слушать твою болтовню. Кстати,
и народ тоже действует по воле Бога.

Нуркиши совсем разжалобился.

- Эти Божьи враги обстреляли аул пушками. Сгорело несколько
домов. Полковник говорит, если ты не явишься к нему со своими
помощниками, он превратит аул в пепел...

- Что ты говоришь, Нуркиши! - рассмеялся Солтамурад. - Ведь
только что ты твердил, что цари и их власть от Бога, а теперь
объявляешь их Божьими врагами!

- Голова кругом идет, Солтамурад! Покоритесь, сдавайтесь
властям, не берите на себя грех за жизни женщин и детей...

- Да прекрати, Нуркиши, свою трусливую болтовню, - крикнул на
него Солтамурад. - Ты бы лучше поднял зандаковцев на помощь
нам, чем хныкать здесь перед нами!

Напуганный суровым взглядом Солтамурада, Нуркиши обратился к
Алибеку:

- Ради Кааба, вокруг которого ты совершил семь кругов, смирись
перед властями...

- Остопируллах! Убирайся с моих глаз. Не вводи меня в грех!
- возмутился Алибек.

- И инарла Орцу1 требует, чтобы вы сдались властям, -
вмешался Джанхот, увидев, что его товарищ совсем духом пал.
- Говорит, что вам не победить царя и его власть. Войско его,
говорит, бесчисленное, как трава на земле и листья на
деревьях, движется в Ичкерию. Вы, глупые чеченцы, надеетесь
на турок, говорит, но русское войско отогнало их до самого
Истамула-города. Сегодня-завтра схватят их падишаха и
закованного повезут в Петарбух...

1 Генерал Арцу Чермоев.

- Неужели эта старая сука Орцу опять пришел сюда? - удивился
Солтамурад. - Передай ему, чтоб он со своей сворой кобелей
убирался из Ичкерии. Если он попадется в наши руки, мы его
отправим в преисподнюю!

- Инарла Орцу большой хаким, умный человек, наш чеченец,
послушайтесь его... - причитал Нуркиши.

- Чтоб вы сгорели в аду со своим инарлом Орцу!

- Не горячись, Алибек, - сказал молчавший до сих пор Кори, -
нельзя не внять просьбе этих почетных людей. Передайте инарле
Орцу и русскому полковнику: если власти дадут нам слово
удовлетворить наши требования и не расправляться с нашими
товарищами, тогда мы отдадимся в их руки.

Удивленный Алибек посмотрел на Кори: не спятил ли он? Но тот
незаметно подмигнул ему.

- Хорошо, Нуркиши. Так и передай полковнику. Если инарла
Вистун согласен принять наши условия, пусть вышлют нам залог.

Когда ушли зандаковцы, Алибек набросился на Кори:

- Что ты наделал, а?

- Да не бойся, все равно инарла не примет наши условия. Нам
представилась возможность и власти испытать, и выиграть время
для подготовки к обороне.


                             4

Предсказания Кори почти сбылись. Вечером, на закате, на дороге
от Зандака показалось около двухсот человек конных и пеших.
Увидев у них оружие, защитники аула поняли, что они идут не
с мирными намерениями. До спуска к руслу реки от толпы
отделился всадник, держа в руке палку с лоскутом белой
материи. Он вскачь переехал речку, разбрызгивая воду, и,
размахивая флажком, стал подниматься к аулу.

Алибек и Кори узнали уехавшего отсюда несколько часов назад
зандаковского старшину Джанхота. Остановив коня внизу под
обрывом, он посмотрел вверх.

- Эй, Алибек-хаджи, это ты?

- Да, я, что ты хотел?

- Полковник не согласен с вашим условием!

- И вы пришли передать это, собрав всех зандаковцев?

- Нас прислали, чтобы мы арестовали вас и доставили к нему,
- кричал Жанхот, с трудом сдерживая рвущегося упитанного
мерина. - Пойдете добровольно, или нам увести вас силой?

Удивленные Алибек и Кори переглянулись.

- Ого, так вы драться с нами пришли?

- У нас нет иного выхода. Мы не можем дать сжечь наш аул из-за
твоих аварцев и каких-то оборванцев. Так пойдете с нами
добровольно, или мы силой вас уведем?

- Прочь с глаз моих, продажная сука! - возмутился Алибек. -
Это вы с Нуркиши и такими, как вы, баламутите людей, спасая
свои шкуры. Погодите, вы попадетесь нам в руки!

- Мы еще посмотрим, кто в чьи руки попадет!

- Не совершайте глупости, людей погубите! - крикнул Кори.

Но Жанхот натянул повод и, развернув коня, поскакал обратно.

Бросив в воду свой белый флажок и переехав на другую сторону
речки, он подъехал к своим людям и стал, жестикулируя руками,
о чем-то с ними говорить. Когда он закончил, толпа ожила. То
говорили по-одному, то разом все, стараясь перекричать друг
друга, махая руками и потрясая ружьями. После долгих споров
они спешились и толпой двинулись в русло речки.

- Ты посмотри, что они делают, дураки! - покачал головой
Алибек.

- Ведь они вынуждены что-то делать, - печально ответил Кори.

Толпа, спустившись в русло, разделилась на три группы. Две
двинулись вверх по руслам двух сливающихся там речек, а третья
по дороге направилась к аулу. Избегая опасности, чем ближе к
аулу, тем глубже они втягивались в лес. Окружив аул
полукольцом, они открыли беспорядочную стрельбу. Несколько
пуль свистом пронеслись над головой Алибека и Кори. Пули
врезались в бревна, выложенные перед траншеями.

Защитники аула издали возмущенные возгласы, требуя разрешения
ответить. Но Алибек их удерживал.

- Пусть стреляют. Как кончатся боеприпасы, сами перестанут.
Из них только человек десять целятся в нас.

Постреляв с час, зандаковцы вышли из леса, набросились на аул.

- Бейте их булыжником! - скомандовал Алибек, когда те
оказались внизу под обрывом.

Попав под град камней, одни хватались за головы и плечи, а
другие не целясь стреляли в укрепления.

- Отступайте, глупые люди, мы же запросто можем перебить вас
всех, - крикнул Кори, нагнувшись вниз. Но пуля опалила ему
папаху, и он отскочил обратно в траншею.

- Эти люди с ума сошли, Алибек! - подошел Кайсар. - Из наших
несколько человек поранили.

- Стреляйте в тех! - наконец приказал Алибек, указывая рукой
на зандаковцев, которые лезли на завал.

Зандаковцы поняли, что защитники аула дальше не собираются их
щадить и отступили, захватив с собой одного убитого и
несколько раненых. Когда они скрылись из виду, Алибек подозвал
Умара.

- Садись на коня и объезжай аул. Передай всем, чтобы они
оставили караульных, а остальные пошли есть.

Сгущались вечерние сумерки. Загнанные перестрелкой в дома
жители вышли на улицы. Несколько впереди Алибека и его друзей
с повязанной головой, нахлобучив на нее мохнатую папаху, держа
ружье под мышкой, медленно шагал аварец Хайбулла.

- Рана серьезная? - участливо спросил Алибек, когда они
нагнали его.

- Нет, пустяковая, - махнул рукой Хайбулла. - Ухо испортил.
Поправится.

После еды друзья принялись за обсуждение предстоящих дел.

- Если не сегодня, то завтра непременно войско нападет на нас.
Надо усилить охрану, - сказал Кори.

- Ночью-то они, наверное, не полезут.

- Кто знает. Они же появляются неожиданно.

- По-моему, щадить нас они не собираются, - сказал Кайсар,
зашивавший свои поршни.

- Щадить? - обернулся Алибек, что-то искавший, вороша жейны.
- В любом случае - добровольно ли сдадимся или возьмут силой,
- одним из нас уготованы виселицы, а другим - Сибирь. Я имею
в виду руководителей восстания.

- Бог с ним, - сердито надавил на шило Кайсар и пробил
отверстие в складке поршней.

Кори, лежавший на спине, приподнялся и сел.

- Ничего, кентий. Кровь, пролитая в борьбе против
несправедливости, не пропадет напрасно. Борьба хоть на
какую-то долю уменьшает несправедливость. Те, которые
останутся в живых, будут жить свободнее.

- Не знаю, слишком сомнительно.

- Не будем падать духом. Кто знает, может, убедившись, что мы
не покоряемся, властям придется хоть немного разжать пальцы
на нашей глотке. - Алибек сел рядом с Кори, поджав под себя
ноги. - А если мы будем терпеть произвол, тогда окончательно
задушат нас.

Эту ночь повстанцы провели, не смыкая глаз. Но ни в эту
ночь, ни на следующий день не показался здесь отряд
Григорьевича, остановившийся над Зандаком.

На второй день вечером повстанческие разведчики принесли
весть, что подполковник Григорьевич со своим отрядом вернулся
в крепость Кешень-Аух. И даже не взял из Зандака аманатов1.
Видимо, подполковник был уверен, что зандаковцы запуганы им
основательно. И в этом он, надо сказать, нисколько не ошибся.
Перестрелка, смерть одного человека и ранение еще нескольких
- все это надолго посеяло вражду между двумя аулами одного
тейпа.

                       * * *

Ребятишки гурьбой сопровождали слепого Хамзата к центру аула.
Вел его, держа за посох, Марван. Дойдя до площади, Хамзат
послал детей звать матерей. Вскоре там собралась пестрая толпа
женщин.

- Матери! - крикнул Хамзат, устремив невидящий взгляд над их
головами в безвестную даль. - Слушайте внимательно. Я спою вам
пару илли.

Когда он беспомощно огляделся, Марван понял, чего он хочет,
подвел его к плетню и усадил на бревно. Хамзат взял свой
дечиг-пондар из орехового дерева, провел пальцами по тонким
струнам и, покрутив ушко, настроил его. Потом легонько
откашлялся, опустил веки и звонким голосом начал песнь.

...Притеснял князь Мусост старцев аула. Построив на их земле
новый аул, он, не довольствуясь этим, вымогал у них
неположенный ясак2. Старцы увещевали князя Мусоста:


    - Да хранит Аллах тебя, князь Мусост!
    Отец твой был князем, а мать княгиней.
    Князем и сам ты являешься ныне.
    Мы же простые и темные люди.
    Ты разоришь наших жен и детей.
    Грех тебе, князь, пред ними будет...


1 А м а н а т ы - заложники.
2 Я с а к - оброк, дань.

Но непонятны князю Мусосту просьбы и жалобы бедняков. Он
выгоняет их со двора своего замка:


    - То, что решаю я, сбыться должно.
    Что запрещаю - забыться должно.
    От вас ожидаю дани двойной...


Опечалились старцы аула. Погрузились они в думы, ища себе
заступника.


    - Небывалую дань мы не в силах внести.
    Где ж храбреца, где героя найти,
    Чтобы он свергнул Мусоста жадного?


И тогда они вспомнили без отца выросшего сына Ады Сурхо,
который остался у матери один:


    - Конь у Сурхо, сына Ады, лихой,
    Сердцем герой сын Ады Сурхо.
    Упросим мать, что Сурхо родила,
    Чтобы нам сына она отдала...


Аульные старцы пошли просить у матери Сурхо ее единственного
сына. Мать ответила старцам:


    - Старцы, окиньте вселенную взглядом!
    Старцы, вы вслушайтесь в сердце мое!
    Кроме Сурхо, никого у меня нет,
    Он и отрада, и счастье мое.
    Но я родила Сурхо моего
    Не для того, чтобы нежить его.
    Вам, если надо, отдам я его,
    - Так старикам ответила она.
    Спал ее сын и не знал ничего.
    Нежно дотронувшись до него,
    Сына она своего разбудила.
    - Не время спать, мой родной Сурхо, -
    Время вставать, дорогой Сурхо, -
    Утро совсем не для сна наступило.
    ...Старцы аула пришли за тобою,
    Старцы просили тебя им отдать.
    Я им не в силах, мой сын, отказать.
    Если они твою душу потребуют -
    Вырви из тела, отдай им душу...


Встал, вышел Сурхо, сын Ады. Во дворе его ждут старцы:


    - Старцы почтенные, вас я приветствую.
    Вам ли склоняться передо мной?
    Молод еще я, вы ж мудры и седы.
    Выполню все я, что нужно вам,
    Душу свою, если надо, отдам,
    Сердцем я предан вам, сердцем вам верен...


Поведали ему старцы свое горе. Сурхо, сын Ады, вместе с ними
отправился в замок князя Мусоста. Он повторил ему просьбу
старцев аула, но князь Мусост гневно накричал на юного Сурхо:


    Ты ль мне указывать будешь, мальчишка?
    Вместе со старцами, жалкий трусишка,
    Прочь, уходи подобру-поздорову.
    То, что решаю я, сбыться должно,
    Что запрещаю - забыться должно.
    Подать двойную соберите быстрей!
    Подать двойную вносите скорей!
    Гневно Мусосту сын Ады ответил:
    - Черт бы побрал тебя, вора-князька,
    Раб ты, дурак наихудший в свете.
    Помесь холопа и ишака!
    Все, чего ты боишься, сбыться должно,
    Все, к чему ты стремишься, забыться должно,
    Подати мы не заплатим двойной.
    Жалким трусишкой назвал тут меня ты,
    Завтра узнаешь, князек проклятый,
    Ведом ли страх мне, Сурхо, иль неведом.
    Землю твою всю, что царь московский
    В старые дни подарил твоим дедам,
    Землю твою с заливными лугами,
    Пастбища лучшие вместе с полями
    Я отберу.
    И своими руками
    (Смерив канатом и вырыв канавы)
    Землю твою разобью на участки
    И разделю их между земляками...


Сурхо, сын Ады, сдержал свое слово. На второй же день он
раздал беднякам землю, подаренную князю Мусосту царем. В этой
борьбе он убивает Мусоста и его братьев. Когда Сурхо вернулся,
свергнув власть князя Мусоста, навстречу ему вышла его мать.
Обняв и поцеловав сына, мать Сурхо гордо запела:


    - Мальчишки все, что родятся ныне,
    Схожими быть с моим сыном должны.
    Если несхожими будут, иными,
    Жить оставаться они не должны...


Матери и дети, которые собрались здесь, не впервые слышали
песнь слепого Хамзата. Но сегодня она звучала по-особому.
Матери поняли, что эта илли и сопровождающий ее дечиг-пондар
просят для родины их сыновей. Понимали и подростки, у которых
только собирались пробиться усы, что и эта песнь, и плачущий,
вторя ей, дечиг-пондар, призывают их встать на защиту родины.
А слепой Хамзат завершил свою песнь:


    Царская власть свободы лишила нас,
    Царская власть земли лишила нас,
    Наделы наши, добытые корчевкой леса,
    Царь своим жестоким слугам в награды раздал.
    На горных вершинах и просторах равнинных
    Возвел он крепости, войско стянул.
    Наши ноги и руки в оковах невидимых.
    Родина зовет своих храбрых сыновей
    Защищать ее от жестокости врага.


- Эйт, ай да Хамзат! - вышел в круг только подошедший Косум,
когда Хамзат кончил илли. - Хлопайте в ладоши, кентий!
Станцуем огненный танец!


    Спасем, защитим мы народ свой и род.
    Селенья родимого края.
    Нас сколько б ни пало, победа нас ждет
    По седлам, герои! Поскачем вперед...
    Да будет жизнь наша долгой, да поможет нам Аллах!
    Да будет удача тому, кто бесстрашен в бою,
    Пусть на бегу задохнется спасающий жизнь свою...1


1 Подстрочный перевод.

Юноши захлопали. Захлопали матери. Закружился в танце
чечельхинский Косум, сын Бортига. То на носках парил он по
кругу, то кружился юлой на месте. Как бабочки вокруг цветка,
кружила вокруг него Дети, мать Марвана.

Плакал и смеялся дечиг-пондар слепого Хамзата, прося у матерей
сыновей для родины. Он призывал сыновей народа на борьбу за
свободу.

Танцуйте, выплясывайте, Косум и Дети. А смерть-то приближается
со всех сторон. Но мы не будем хныкать перед ней. Мы
предстанем перед ней с гордо поднятыми головами, песнями,
танцами и смехом. Свободу или смерть!

Одно из двух. Другого пути нет.


                      ГЛАВА XVI

                    В ОКРУЖЕНИИ

                                 К оружию, нация моя!
                                 Вперед! Победа или смерть!

                                            Ш. Петефи. Стыд
                                               поражений...

                             1

В этот последний день каждый в полку суетился, занятый делом
и не имея ни минуты свободного времени. Кавалеристы ухаживали
за своими лошадьми, гладя их гребнями, купая в Ярыксу, подавая
корм. Солдаты чистили и смазывали маслом оружие. Орудия
стояли, готовые к упряжке.

Сегодня начиналось генеральное наступление, чтобы окончательно
подавить восстание. Когда все было подготовлено, оставив в
Хасав-юрте в резерве две роты, четыре орудия, отряд в составе
трех батальонов, шести орудий, трех казачьих и одной кумыкской
сотен, наконец, двинулся вверх по Ярыксу.

Все дороги со стороны Дагестана в Ичкерии, Ауха и Салатавии
закрыли дагестанские войска. В Андийских горах стоял отряд
полковника Накашидзе. В верховьях Сулака расположились отряды
полковников Перлика и Тер-Асатурова. Во главе крупных войск
со стороны Ведено наступал генерал-адъютант Свистунов.

Мятежникам не оставили ни одного пути для спасения. Батьянов
уже через месяц мысленно видел на своих плечах генеральские
погоны. У него не было никакого сомнения, что он возьмет в
плен свору мятежников вместе с главарями. Но вот только
одолевало чувство неудовлетворенности тем, что победа придет
к нему так легко.

Когда близ Шали повстанцы потерпели поражение, отчаявшиеся в
успехе векили аулов Салатавии и Ауха пришли к Батьянову
засвидетельствовать свою покорность и сообщить, что не имеют
ничего общего с ними.

Сегодня, когда отряд проезжал через Аух, жители вновь заверили
его в своей преданности. Даже заявили о своей готовности
выделить полковнику добровольцев на поимки Алибек-хаджи.
Буртунайский пристав Шейх-Магома Дацаев тоже клятвенно убедил
его, что Салатавия поголовно покорилась.

Однако, когда отряд достиг Зандака, Батьянов получил сообщение
о поголовном восстании в Салатавии и одного самого крупного
ауховского аула Акташ-Ауха.

Батьянову пришлось со своим отрядом возвратиться в Кешень-Аух.
Посоветовавшись с офицерами, он решил отозвать отряд майора
Коленко, направленный в Ножай-юрт, и объединенными силами
наказать Салатавию.

Вдобавок ко всем бедам, еще зарядило ненастье. Как из кувшина
лил дождь, по горным склонам бешено устремились вниз бурные
потоки. Была опасность, что поднимется уровень воды Ярыксу.
Тогда нечего было и думать о переправе через нее артиллерии.
Дороги тут и без того никудышные. Веселого настроения солдат,
которое овладело ими утром при выходе из гарнизона, как не
бывало. Предприятие, которое казалось им не чем иным, как
прогулкой на лоне природы, стало оборачиваться адом кромешным.
Среди них уже успела распространиться молва, что прошлой ночью
Алибек появился в Салатавии и стал здесь во главе восставших.
В Беное тоже оказалось не так спокойно, как говорили. Там тоже
говорят, что в лесах несколько повстанческих отрядов, хотя и
мелкие. Побег трех солдат из его полка на сторону чеченцев в
самом начале восстания, сочувствие многих солдат восставшим
заставляло Батьянова быть всегда бдительным. Поэтому перед
выступлением из Кешень-Ауха он поднялся на подводу обоза и
обратился к солдатам с короткой речью.

- Солдаты! Пусть у вас не дрогнет рука от жесткости к
мятежникам! Они, их отцы убивали здесь ваших отцов. И теперь
они поднялись убивать нас. Это - война, а в войне жалости
не может быть. Полтораста лет назад здесь создан наш полк.
До сего дня он гордо нес вперед свое знамя. Вписал сотни
подвигов в свою историю. Честь полка в ваших руках, солдаты!
Слава государю императору!

Когда солдаты трижды прокричали "ура", заранее подготовленный
полковой оркестр заиграл гимн "Боже, царя храни".
Воодушевленные речью командира полка, солдаты двинулись вниз
по Ярыксу под проливным дождем, меся густую глину.


                             2

В этот день отряд прошел небольшой путь. Дождь, ливший
непрестанно, пробрал солдат до костей. Ноги вязли в размытой
глине. Колеса орудий превратились в неуклюжие глиняные комки.
Лошади были бессильны тащить их, приходилось все время
подталкивать сзади.

Отряду, с большим трудом добравшемуся вечером до Акташ-Ауха,
пришлось заночевать там. Но беспокойной была эта первая ночь.
Повстанцы, не обращая внимания на дождь и слякоть, всю ночь
обстреливали аул, не давали им спать.

В таких же условиях находился и отряд Коленко, прибывший в
Зандак. Разместив солдат по палаткам, офицеры ушли на ночлег
в ближайшие дома аула. Капитан Рихтер, назначенный два-три дня
назад командиром роты, и Абросимов устроились в доме одного
старика. Сын хозяина, человек лет тридцати, приветствовав
гостей, пригласил их в кунацкую и предоставил ее в их полное
распоряжение. Не успели они осмотреться, вошла молодая
женщина, зажгла в очаге огонь. С улицы донеслись крики
преследуемых и выловленных кур. Видимо, хозяйский сын спешно
заботился о гостях.

Решив вопрос с ночлегом, капитан, оставив Абросимова одного,
пошел проведать, как разместились солдаты его роты. Яков
Степанович много раз бывал в чеченских домах, но так как в
этом крае в разных уголках жилища и быт имеют свои какие-то
особенности, стал внимательно осматривать обстановку. Особых
отличий он не заметил. Побеленные белой глиной стены.
Незатейливые красные орнаменты на помазанном простой глиной
потолке. В очаге, дымоход которого, все сужаясь, уходил в
потолок. На дымоходе несколько восьмиконечных звезд и
полумесяц. На приземистой лавочке, стоящей вдоль
противоположной стены, полуженные оловом медные, пузатые, со
суженными горлышками, кудал и кумган. На стене висит низкий
треножный круглый медный столик. С одного края глиняной нары,
покрытой пестрой кошмой, высится сложенная постель. На стене
над нарами висят ружье, пистолет и не слишком дорогая, но
добротная сабля. Когда огонь в очаге хорошо разгорелся,
Абросимов под